ГЛАВА 21. У ГАДАЛКИ ЗУМРУД
Вечер опустился на город неожиданно быстро, как будто кто-то накинул тёмное покрывало на ещё не успевший остыть день. Малика стояла перед зеркалом в прихожей и крутилась, разглядывая себя. На ней был тёплый свитер, который связала бабушка, и джинсы — обычная одежда, но сегодня всё казалось особенным, почти праздничным, хотя шли они вовсе не на праздник.
Патимат хлопотала рядом, поправляя на дочери платок, хотя Малика и не собиралась его надевать — просто мать всегда любила, чтобы дочь была укутана потеплее, словно боялась, что та замёрзнет даже в самую тёплую погоду.
— Мам, а зачем мы идём? — спросила Малика, глядя на своё отражение. — Я же не верю во всё это. В гадания, в предсказания. Это же сказки для маленьких.
Патимат вздохнула, завязывая платок так, как считала нужным, несмотря на слабые протесты дочери:
— Дочка, не в вере дело. Зумруд — человек старый, мудрый. Она много чего видит. Ей девяносто лет, она столько людей перевидала, столько судеб. Может, и правда подскажет, отчего у тебя голова болит. Не просто так это, не от погоды.
— А если она скажет что-то страшное? — в глазах Малики мелькнул страх. — Вдруг там болезнь какая? Или ещё хуже?
Патимат обняла дочь, прижала к себе:
— Не бойся. Я рядом буду. Всё хорошо, что бы она ни сказала. Помни: она только говорит, а жизнь наша в наших руках. И в Божьих.
— Ты зайдёшь со мной? — Малика с надеждой посмотрела на мать.
Патимат задумалась, потом покачала головой:
— Знаешь, я, наверное, во дворе посижу. Она лучше видит, когда одна. Старые люди так говорят: чтобы правду увидеть, надо с глазу на глаз. А я рядом буду, ты только крикни — я сразу прибегу.
— Мам, я боюсь одна, — призналась Малика.
— Глупенькая, — Патимат улыбнулась и погладила дочь по щеке. — Это же просто бабушка. Наша соседка. Ты её сто раз видела. Посидите, поговорите, чаю попьёте. Ничего страшного.
Они вышли из квартиры, спустились в лифте. На улице было прохладно, но ветра не было, и вечер казался удивительно спокойным. Они обошли дом и остановились у соседнего подъезда — того самого, где жила Зумруд. Патимат указала на дверь:
— Иди. Третий этаж, квартира направо. Я здесь посижу.
Малика глубоко вздохнула и вошла в подъезд.
Квартира Зумруд оказалась совсем не такой, как представляла Малика. Она ожидала увидеть что-то мрачное, с чучелами и странными предметами, как в фильмах ужасов. Но здесь было уютно и чисто. Маленькая прихожая пахла сушёными яблоками, мятой и ещё чем-то сладким, неуловимым. На стенах висели старые фотографии в деревянных рамках — люди в одежде прошлого века, с серьёзными лицами, смотрели с них строго и немного печально.
Из комнаты вышла Зумруд. Это была не страшная старуха из страшилок, а уютная бабушка с добрыми, чуть выцветшими глазами, в аккуратном платке и длинной тёмной юбке. Она улыбнулась Малике, и морщины на её лице собрались в тёплые лучики.
— Проходи, дочка, — сказала она голосом скрипучим, но ласковым. — Патимат осталась? Ну и правильно, пусть подышит, воздухом подышит. Садись вон туда, к столу.
Малика прошла в комнату. Там тоже было уютно: старый дубовый стол, покрытый вышитой скатертью,
Малика села за стол. Зумруд устроилась напротив, взяла её руки в свои. Руки у старушки были тёплые, сухие, чуть шершавые, но приятные. Малика вдруг почувствовала, как напряжение, которое носила в себе последние недели, начинает отпускать.
Зумруд закрыла глаза. Малика видела, как веки её дрожат, как она что-то шепчет беззвучно. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем старушка заговорила:
— Ох, тяжёлая ты, девочка. Не весом, нет. Душой тяжёлая. Много на себя взяла.
Малика хотела возразить, но Зумруд открыла глаза и посмотрела на неё так, что слова застряли в горле.
— Молчи, — сказала она. — Я и так знаю. Сердце у тебя доброе, потому и болеешь. Чужие тайны носишь, как свои. А они не твои. Отпусти. И лёгче станет.
— Какие тайны? — тихо спросила Малика.
Зумруд чуть склонила голову, будто прислушиваясь к чему-то, невидимому для других:
— Не притворяйся, дочка. Ты и сама знаешь. Девчонка эта, подружка твоя... не просто так она к тебе пришла. Любит она сильно. Твоего близкого человека.
Малика вздрогнула:
— Вы про Заиру?
— Хоть горшком назови, лишь бы правду видеть, — улыбнулась Зумруд. — Любит она. И сейчас с ним. А ты носишь это в себе, как занозу. И злость, и обиду, и жалость. Всё вместе. Голова оттого и болит.
Малика опустила глаза. Всё, что говорила старушка, попадало в самую точку.
— Я уже знаю, — призналась она. — Мы поговорили. Она мне всё рассказала.
— Знаешь, да не всё, — загадочно сказала Зумруд. — А то, что не знаешь, тебя и гложет. Хочешь, скажу?
Малика подняла глаза. Сердце забилось чаще. Она кивнула.
— Она к тебе не со зла пришла, — голос Зумруд стал тише, но от этого ещё более проникновенным. — Любовь её толкала. А любовь, она ни добра, ни зла не знает. Она просто есть. Как солнце, как дождь. Она приходит, и всё. И ты для неё стала родной. Не просто мостик к брату — родной. Это правда. Я вижу.
Малика почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы.
— Я знаю, — прошептала она. — Я чувствую.
— Вот и хорошо, — Зумруд погладила её по руке. — Прости её. Не сегодня, так завтра. Прости — и лёгче станет. Камень с души упадёт.
Она снова закрыла глаза, и на этот раз молчание длилось дольше. Малика сидела не шевелясь, боясь спугнуть этот странный, почти мистический момент.
— А теперь про тебя, — сказала Зумруд, открывая глаза. — Мальчик есть? Высокий, красивый, старше тебя.
Малика покраснела:
— Есть.
— Любишь?
— Очень.
— И он тебя любит, — Зумруд кивнула, будто подтверждая что-то, известное только ей. — Но не сейчас.
— Как это? — Малика не поняла.
— Разлука у вас будет. Не по злой воле, по жизни. Он уйдёт, ты останешься. Дороги разойдутся. Но ты не плачь, дочка. Это не навсегда. Он вернётся. Когда ты вырастешь, когда станешь женщиной, когда пройдёшь через своё. Он сам тебя найдёт. И будет у вас всё.
Малика смотрела на неё с надеждой и страхом одновременно:
— Правда?
— Правда, — твёрдо сказала Зумруд. — Я старыми глазами вижу. Только ты его не держи, когда уходить будет. Отпусти. Не плачь, не проси остаться. Само придёт, что суждено. А что не суждено — уйдёт.
Она помолчала, потом добавила:
— Голова пройдёт. Как простишь подругу — так и пройдёт. Ты на неё злость держишь, вот и болит. А злость — это камень. Тяжело с камнем ходить. Брось его.
— Я постараюсь, — прошептала Малика.
— Стараться не надо. Надо сделать, — Зумруд улыбнулась беззубым ртом. — Ты девочка сильная, справишься. Я вижу.
Она встала, прошла к старому буфету, достала оттуда маленькую баночку с мёдом и отломила кусочек сот.
— На, съешь. Мёд у меня свой, с пасеки. Он силы даёт.
Малика взяла, положила в рот. Мёд был тёплым, тягучим, с лёгкой горчинкой — не такой, как в магазине.
— Иди, дочка, — сказала Зумруд. — Патимат заждалась. И помни: что ни делается — к лучшему. Даже если кажется, что всё плохо. Пройдёт время, и ты поймёшь.
Малика встала, пошла к двери. На пороге обернулась. Зумруд стояла посреди комнаты и улыбалась.
— Спасибо вам, — сказала Малика.
— бывай, — ответила старушка.
Во дворе на лавочке сидела Патимат. Увидев дочь, она встала, пошла навстречу, вглядываясь в лицо:
— Ну как, дочка? Не напугала тебя старушка?
Малика покачала головой:
— Нет, мам. Она... она добрая. И странная. Столько всего сказала.
— Плохого ничего? — Патимат нахмурилась.
— Нет. Хорошего. Сказала, что всё будет хорошо. И голова пройдёт.
Патимат обняла дочь:
— Ну вот видишь. А ты боялась. Пойдём домой, я чай с мёдом сделаю.
Они пошли к своему подъезду. Малика оглянулась на окна Зумруд — там горел тёплый свет.
«Простить, — думала она. — Отпустить. Не держать. Она права. Я держу обиду, как камень. Пора его бросить».
Головной боли не было. Впервые за много дней.
---
ГЛАВА 22. РАЗГОВОР С БРАТОМ
Утро встретило Малику удивительной лёгкостью. Она открыла глаза и поняла, что голова не болит. Совсем. Ни давящей тяжести в висках, ни тумана перед глазами — только чистота и ясность. За окном светило солнце, пробиваясь сквозь занавески, и пылинки танцевали в его лучах.
На кухне уже хлопотала Патимат, жарила блинчики. Пахло так вкусно, что Малика улыбнулась и побежала умываться.
Когда она вошла на кухню, за столом уже сидел Саид — лохматый, сонный, но в хорошем настроении. Перед ним стояла тарелка с горой блинов.
— Ты чего светишься с утра? — спросил он, прожевывая. — Голова прошла?
— Прошла, — Малика села напротив, налила себе чай. — Совсем. Как будто и не было.
— Зумруд помогла? — Саид поднял бровь.
— Наверное. Или просто время пришло, — Малика пожала плечами. — Она сказала, что если простить, то пройдёт. Я простила — и прошло.
Саид насторожился:
— А что она сказала? Про кого?
Малика посмотрела на брата внимательно. Он явно что-то подозревал.
— Много чего, — сказала она осторожно. — Про тебя тоже.
— Про меня? — Саид отложил вилку.
— Саид, я знаю про вас с Заирой. Всё знаю. Она мне рассказала.
Саид вздохнул, откинулся на спинку стула:
— Я знаю. Она говорила, что вы поговорили.
— И что теперь? — Малика смотрела на брата, пытаясь понять, что у него на душе.
— Не знаю, — честно признался Саид. — Всё сложно.
— Ты её любишь?, - Заира задавала этот вопрос не в первый раз, чтобы сверить его реакцию, и понять истинные чувства брата.
Вопрос повис в воздухе. Саид молчал долго, очень долго. Малика уже начала думать, что он не ответит, но он заговорил:
— Думаю, да. Люблю. Но она маленькая. Я не хочу, чтобы ей было больно.
— Уже больно, — тихо сказала Малика. — Она от любви с ума сходит. Ты бы видел её, когда она про тебя рассказывает. У неё глаза горят.
Саид провёл рукой по лицу:
— Я понимаю. Но что я могу сделать? Жениться на ней? Мне шестнадцать, ей тринадцать. Глупо. Мы ещё дети.
— Ты можешь быть честным, — твёрдо сказала Малика. — С ней. С собой.
— Я честен, — Саид почти обиделся. — Я ничего ей не обещал. Никаких сказок про вечную любовь.
— Но ты с ней встречаешься. Провожаешь. Держишь за руку. Для неё это много значит, — Малика говорила спокойно, но настойчиво. — Она же не каменная.
Саид молчал.
— А что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он наконец. — Перестал с ней видеться?
— Не знаю, — Малика покачала головой. — Просто подумай о ней. Не о себе. О том, что у неё в душе.
Саид посмотрел на сестру долгим взглядом:
— Ты права. Я эгоист. Мне с ней хорошо, я и не думал, как ей. Думал, раз ей тоже хорошо, значит, всё нормально.
— Подумай, — повторила Малика. — Она моя подруга. Я не хочу, чтобы она страдала.
— Я поговорю с ней, — пообещал Саид. — Честно.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Днём Саид и Заира встретились во дворе. Осень уже вступила в свои права, деревья стояли почти голые, и жёлтые листья устилали землю плотным ковром, шуршащим под ногами. Они сидели на той самой лавочке, где всё начиналось, и молчали.
Заира была счастлива. Она не видела Саида почти неделю и ужасно соскучилась. Ей казалось, что сейчас всё наладится, что он скажет что-то важное, хорошее.
— Хорошо, что позвал, — сказала она, улыбаясь. — Я соскучилась.
Саид не улыбнулся в ответ. Он смотрел куда-то в сторону, на облетающие деревья, и лицо у него было серьёзным, почти мрачным.
— Заира, нам надо поговорить, — сказал он.
Заира насторожилась:
— О чём?
— О нас.
Она почувствовала, как внутри всё похолодело.
— О нас? — переспросила она тихо.
— Ты мне очень нравишься, — начал Саид, и каждое слово давалось ему с трудом. — Правда. Очень. Но я не знаю, что нам делать дальше.
— А что делать? — в голосе Заиры послышалась мольба. — Просто быть вместе. Как сейчас.
— Ты маленькая, — Саид посмотрел на неё, и в глазах его была боль. — Я старше. У меня скоро выпускной, потом институт, потом армия. А у тебя школа.
— Я подожду, — горячо сказала Заира. — Я сколько угодно подожду.
— Не надо ждать, — Саид покачал головой. — Не надо жить будущим. Я не хочу, чтобы ты страдала.
— Я не страдаю, — голос Заиры дрожал. — Я счастлива, когда ты рядом.
— А когда меня не будет? — Саид повернулся к ней, взял за руку. — Я уеду, ты останешься. И будет больно. Очень.
— Ты меня бросаешь? — Заира почувствовала, как слёзы подступают к глазам.
— Я не бросаю, — Саид сжал её руку. — Я просто... я хочу, чтобы ты была счастлива. Сейчас. А не через пять лет.
— Я счастлива только с тобой, — прошептала Заира.
Саид вздохнул, отпустил её руку:
— Заира, ты ещё встретишь кого-то. Своего ровесника. С которым можно будет и в кино, и в школу вместе, и всё по-настоящему. Без тайн, без страха.
— Мне никто не нужен, кроме тебя, — сказала Заира, и слёзы покатились по щекам.
— Ты так думаешь, потому что первый раз влюбилась, — мягко сказал Саид. — Пройдёт время, и ты поймёшь. Я не хочу быть тем, кто сломает тебе жизнь.
— Не пройдёт, — Заира почти кричала. — Не говори так!
— Давай не будем торопиться, — Саид попытался её успокоить. — Давай просто... будем видеться реже. А там видно будет.
— Ты меня отталкиваешь, — Заира смотрела на него сквозь слёзы.
— Я пытаюсь не сделать тебе больно.
— Уже сделал, — сказала Заира, вскочила и побежала к подъезду, не оглядываясь.
Саид смотрел ей вслед. Хотел догнать, но остался сидеть. Он знал: так правильно. Так честно. Даже если больно сейчас — потом будет легче.
Вечером Заира лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Слёз уже не было — только пустота внутри. В комнату зашла мать, села рядом, погладила по голове.
— Дочка, что случилось? Ты плачешь?
— Всё хорошо, мам, — глухо ответила Заира. — Устала просто.
— Не ври мне, — мать вздохнула. — Я же вижу. Мальчик?
Заира молчала, потом кивнула.
— Обидел?
— Нет. Он... он сказал, что я маленькая. Что нам нельзя.
Мать помолчала, потом заговорила мягко, но твёрдо:
— Дочка, он прав. Разница в вашем возрасте — это пропасть. Он уже взрослый, ты ещё ребёнок. Не мучай себя.
— Я не могу не мучиться, — всхлипнула Заира. — Я люблю его.
— Любовь пройдёт, — мать гладила её по голове. — А ты останешься. Не убивайся так. Всё будет хорошо.
Заира молчала. Она не верила, что будет хорошо. Но где-то глубоко внутри, там, где ещё теплилась надежда, она знала: мама права. Время лечит. Даже самую сильную боль.