Виктор Сергеевич, бывший инженер с моторного завода, а ныне сторож в садовом товариществе «Резинщик», сидел на кухне своего старого друга Павла. На столе стояла запотевшая бутылка «Столичной», два граненых стакана и тарелка с квашеной капустой, политой пахучим маслом.
— Ты, Паша, мне не веришь, — вздохнул Виктор, крутя в руках пустой стакан. — И правильно делаешь. Я бы сам себе не поверил. Но ты посмотри на мои руки.
Павел, грузный мужчина с одышкой и добрым лицом, прищурился.
— Руки как руки, Вить. Мозоли, шрамы. Ты ж на даче пашешь.
— А на шрам от ожога посмотри. Помнишь, в девяносто восьмом аккумулятор на «Волге» рванул?
Павел взял руку друга. Кожа на предплечье была чистой, гладкой, слегка загорелой. Никакого следа от химического ожога, который Виктор носил двадцать лет.
— Свел? — неуверенно спросил Павел.
— Ага, свел. В пятьдесят пять лет, на пенсию сторожа. Делать мне больше нечего.
Виктор налил водки, выпил залпом, не закусывая, и посмотрел в темное окно, за которым сыпал мелкий ноябрьский снег. Ярославль готовился к зиме: серо, промозгло, тоскливо.
— Я не пил пять лет, Паша. Там алкоголя нет. Вообще. Там химия организма другая.
— Где «там»? В ЛТП?
— На Терре. Так они называют свою планету. Она точь-в-точь как наша Земля. Тот же размер, та же гравитация. Только она всегда за Солнцем прячется. Мы с ними кружимся в одном ритме, как танцоры, которые спинами друг к другу стоят и лиц не видят.
Павел хмыкнул, поддевая вилкой капусту.
— Ну, допустим. Антиземля. Слышал я про такое в «Рен-ТВ». И как ты туда попал? На ракете?
— На рыбалке, — просто ответил Виктор. — На Которосли. Помнишь, я пропал в 2018-м? Меня искали с собаками, жене сказали — утонул. А я блесну зацепил за корягу. Полез отцеплять. Вода холодная, октябрь уже был. Нырнул... и вынырнул. Только вода была теплая, как парное молоко. И солнце... оно было не желтое, а чуть-чуть... лиловое.
Виктор помолчал.
— Я там прожил пять лет. У них время течет так же. Я сначала думал — помер. Рай. Или ад. Но какой это ад, если там комары кусаются? Только они не зудят, а тихо так пищат, мелодично.
— И что там за люди? Зеленые человечки? — Павел начал увлекаться рассказом, хотя всё еще считал, что друг просто «белочку» поймал.
— Люди как люди. Наши. Славяне, азиаты, негры. Только... — Виктор подыскал слово. — Спокойные они. У них нет государств, Паша. Нет границ. Нет денег. Я сначала думал — коммунизм построили. А они смеются: «Зачем строить, если можно просто жить?». У них технологии... не железки, как у нас, а живое всё. Дома выращивают из семян. Одежда на тебе сама чистится. Транспорт — капсулы такие, на магнитной подушке, бесшумные.
— И ты чем там занимался?
— Тем же, чем и здесь. Сад разводил. У них там, Паша, яблони... Каждое яблоко с арбуз размером. И вкус — как мед с малиной. Я им показывал, как прививать, как обрезать. Они этого не умели, у них всё само растет. Уважали меня. «Мастер Вик» звали.
Виктор улыбнулся, и лицо его, обычно хмурое и уставшее, вдруг разгладилось, стало молодым и светлым.
— У меня там женщина была. Ия. Глаза фиолетовые, кожа белая-белая. Она меня лечила. У них медицина — не таблетки, а звук. Посадят тебя в комнату, включат вибрацию какую-то, и всё заживает. Вот, шрам убрали. И язву мою. И сердце подлатали.
— А говорят ты у любовницы жил всё это время. Раз там всё так красиво, то вернулся чего? — тихо спросил Павел. Водка в бутылке заканчивалась, но хмель не брал. Слишком трезво, слишком детально рассказывал Виктор.
— Тоска заела, Паш. Не поверишь. Там всё идеально. Ни войн, ни болезней, ни ЖЭКа, ни счетов за отопление. Все улыбаются, все братья. А я... я скучал по нашей грязи. По снегу этому мокрому. По запаху бензина. По тебе, дураку старому. Не моё это. Мне место здесь в России, а не в райском саду…
Виктор потер лицо руками.
— Они меня отговаривали. Ия плакала. Говорила: «Ты там погибнешь, Вик. Там вибрации низкие, там злость в воздухе висит». А я говорю: «Это моя родина. Я там родился, там и помереть должен».
— И как вернулся?
— Так же. Пошел к озеру Зеркальному. У них это место перехода. Нырнул. И вынырнул на Которосли. В той же куртке, в тех же сапогах резиновых. Только пять лет прошло. Для всех я — мертвец. Квартиру продали, жена умерла год назад...
В кухне повисла тишина. Слышно было, как капает вода из крана и гудит старый холодильник «Свияга».
— А доказательства? — спросил Павел. — Ну, кроме шрама. Может, ты в монастыре жил? Или в тайге?
Виктор полез во внутренний карман потертого пиджака. Достал небольшой предмет, завернутый в тряпочку.
Развернул.
На ладони лежал камень. Или не камень. Он был похож на кусок застывшего света. Полупрозрачный, теплый, пульсирующий изнутри мягким голубым сиянием.
— Это семя, — сказал Виктор. — Семя их дерева. Древа Равновесия. Они дали мне его с собой. Сказали: «Посади там, где больше всего болит».
Павел протянул руку, хотел потрогать, но отдернул. От предмета шло тепло, как от живого существа.
— И где посадишь? — шепотом спросил он.
— Не знаю пока. Думал, у себя на даче. Но это мелко. Надо где-то... где людям плохо. Где земля плачет.
Виктор спрятал семя обратно в карман. Сияние исчезло, но в кухне стало как будто темнее и холоднее.
— Ты мне веришь, Паша? — снова спросил он.
Павел посмотрел на друга. На его чистую, молодую кожу рук. На ясные глаза, в которых больше не было той стариковской мути, что появилась после смерти жены.
— Наливай, — хрипло сказал Павел. — Верю. Только давай так: ты это семя посадишь, а я помогать буду. У меня лопата хорошая есть, титановая. И навоз привезем. И всё-таки чудно вышло. Тебя объявили мертвым, а ты вон. Я как тебя увидел думал сам кони бросил. И ты из мной пришел.
Виктор улыбнулся.
— Я сам не поверил, когда нашу страну увидел. У вас тут такое сейчас творится, что мама не горюй. Я бы ни за что не поверил, если бы новости не прочитал.
— Лишь бы 90-е не вернулись. А так живем в новых реалиях, как говорится.
Они допили водку молча.
А через неделю в Ярославле, в самом центре заброшенного парка у старого завода, где годами была свалка и собирались наркоманы, вдруг пробился росток. Росток надежды на лучшее.
Спасибо за внимание!