Система, которая должна была воспитывать защитников Родины, зачастую превращалась в конвейер по производству инвалидов. Восьмидесятые годы прошлого века стали пиком расцвета неуставных отношений в Советской Армии. Это было время, когда страна готовилась к Олимпиаде, боролась за мир во всем мире и строила светлое будущее, а в казармах, скрытых от глаз гражданского населения высокими заборами, царил беспредел, сравнимый разве что с тюремными понятиями.
КОГДА СТРАНА НЕ ЗНАЛА, НО ДОГАДЫВАЛАСЬ
В восьмидесятые годы проблема дедовщины приобрела поистине чудовищные масштабы. То, что начиналось в конце шестидесятых как отдельные случаи "неуставных отношений", к описываемому периоду превратилось в стройную иерархическую систему со своими законами, ритуалами и языком . Офицеры, многие из которых сами прошли через это "сито", предпочитали делать вид, что ничего не замечают. В конце концов, существовал негласный принцип: "деды" помогают поддерживать дисциплину, освобождая офицерский состав от "лишней" работы.
Молодые люди, вчерашние школьники, попадая в это пекло, сталкивались с жестокой реальностью. Их мир делился на "дедов", "черпаков" и "духов". Последние — это низшая каста, существа, лишенные каких-либо прав. По негласному закону "дух" должен был беспрекословно подчиняться любому, кто отслужил больше полугода .
ПРИЗЫВ И ПЕРВЫЙ ШОК
Мой собеседник, назовем его Сергеем (имя изменено по понятным причинам), попал в армию осенью 1984 года. Ему было восемнадцать. Проводы, слезы матери, наказы отца, прошедшего войну, который убеждал, что армия делает из парня мужчину. Через месяц он оказался в учебной части в Средней Азии, а затем — в "обычной" строевой части где-то под Свердловском.
"Первая ночь в казарме запомнится навсегда", — глухо начинает Сергей, спустя почти сорок лет заново переживая те события. — "Нас, человек десять "духов", построили в коридоре "деды". Вынесли ведра с водой и вылили на пол. Пол был старый, деревянный, вода быстро растеклась по всему проходу. Нам дали маленькие тряпочки и сказали: "Заплыв начинается, рыбы. Пока пол не станет сухим, спать не ляжете". Мы ползали на коленях, собирали эту воду тряпками, отжимали ее обратно в ведра, а "деды" сидели на тумбочках, курили и ржали. Если кто-то выпрямлялся, чтобы размять спину, получал пинка. Так продолжалось часа три. Нас даже не кормили в тот вечер".
Этот ритуал назывался "пловцы" или "заплыв". Он был лишь малой частью той "романтики", с которой начиналась служба. В следующие дни "опускание" на дно армейской иерархии продолжилось.
МЕХАНИЗМЫ УНИЧТОЖЕНИЯ ЛИЧНОСТИ
Система дедовщины была выстроена настолько изощренно, что не оставляла новобранцу ни единого шанса сохранить чувство собственного достоинства. Каждый шаг контролировался, каждое действие было регламентировано не уставом, а волей "дедов". Иерархия была жесткой и незыблемой: "духи" (до полугода), "слоны" или "черпаки" (от полугода до года), "деды" (от года до полутора) и "дембеля" (после приказа) .
"У нас была "стодневка", — вспоминает Сергей. — Когда до приказа дембелям оставалось сто дней, начинался настоящий ад. "Деды" срывали на нас всю злость за прошедшие два года. Могли посреди ночи поднять, построить и заставить петь армейские песни. Или просто вывести на плац и гонять "гуськом" до упаду. Я видел, как пацаны падали в обморок от недосыпа и побоев".
Самым страшным, по словам Сергея, была не физическая боль, а осознание полной бесправности и безысходности. Офицеры знали все. Они жили в том же здании, ходили по тем же коридорам.
"Офицеры? — переспрашивает он, и в голосе появляется горечь. — Был у нас капитан, командир роты. Он мог зайти в казарму, увидеть, как "дед" учит "духа" жизни, и спокойно пройти мимо. Если "дух" жаловался, его же потом и наказывали свои же. Офицер говорил: "Разберитесь сами". А "разобраться" для нас означало получить в два раза больше. Были, конечно, и нормальные мужики, но они ничего не могли сделать с этой системой. Она была сильнее их".
ТОЧКА НЕВОЗВРАТА: КАК ЛОМАЮТ СПИНУ
Сергей всегда был физически крепким парнем, занимался спортом, мог постоять за себя. В драке один на один он мог дать отпор любому "деду". Но армия — это не улица. Здесь били не один на один.
Он замолкает на минуту, закуривает, хотя, судя по чистоте пепельницы, не курит уже много лет. Видно, как ему тяжело возвращаться в то время.
"Это случилось в конце первого года службы. Я уже был "черпаком", но до "деда" еще не дослужился. В нашей роте был один "дембель", Сашка по кличке Шнырь. Он держал всю "движуху" в роте. Ему что-то не понравилось в том, как я постелил постель одному из его "шестерок". Хотя я тут вообще ни при чем был. Он подозвал меня и сказал, чтобы я ночью пришел в сушилку — "поговорить". Я понимал, что если не пойду — будет хуже, придут в казарму, накроют одеялом и будут бить всем скопом. А в сушилке хоть видно, кто и откуда бьет.
Пришел. Там было человек пять. Сначала просто разговаривали, он "наезжал", я пытался отмалчиваться. Потом Шнырь сказал: "А ты борзый, черпак. Надо бы тебе память подлечить". И дал команду. Начали бить с рук, ногами. Я закрывал голову, уворачивался. Потом двое схватили меня за руки и развели их в стороны, как на кресте. Шнырь разбежался и со всей дури прыгнул мне двумя ногами в спину, чуть выше поясницы".
Сергей рассказывает об этом спокойно, будто о погоде, но желваки на скулах ходят ходуном.
"Была дикая боль, какая-то неестественная. Я упал и не мог пошевелить ногами. Не то чтобы паралич, но они не слушались. Перед глазами все плыло. Они поняли, что перестарались, и быстро свалили. Я пролежал там, в сушилке, на холодном полу, до самого утра. Подняться сам не мог. Утром меня нашли солдаты, вызвали "скорую". Так я попал в госпиталь".
Диагноз врачей был страшен: компрессионный перелом позвоночника в поясничном отделе со смещением. Повредило нервные окончания. Впереди были долгие месяцы больниц, гипс, операции.
"Врач в госпитале, военный, пожилой мужик с усталыми глазами, посмотрел снимки и спросил: "С крыши упал?" Я молчал. Он вздохнул и сказал: "Ну-ну. Лечиться будем". Они все знали. Знали, что с крыш падают только в армейских сводках. Но писать правду нельзя — залетит и ему".
ЖИЗНЬ ПОСЛЕ: НИЧЕГО НЕ ПРОХОДИТ БЕССЛЕДНО
После госпиталя в часть Сергей уже не вернулся. Его комиссовали. Домой он приехал через полтора года после призыва — инвалидом второй группы. Молодой парень, которому только начинать жить, а у него спина скручена, ходит с трудом, боли не прекращаются до сих пор.
"Первое время я вообще не мог работать. Семья перебивалась с хлеба на квас. Мать плакала по ночам, думала, я не слышу. А я лежал и смотрел в потолок. Злость душила. На этих уродов, на себя, на всю систему. Я ведь до армии здоровый был, перспективный. Занимался борьбой, собирался в институт поступать. А после — я инвалид. Меня никто на нормальную работу не брал. Приходилось идти сторожем, где можно сидеть или лежать".
Физическая травма стала лишь верхушкой айсберга. Психологическая — была глубже и страшнее. Сергей признается, что еще лет десять после демобилизации он не мог спокойно спать. Ему снились кошмары: сушилка, набегающие фигуры, удар в спину, чувство полной беспомощности.
"Я стал очень агрессивным. Любой косой взгляд на улице мог спровоцировать драку. Друзья говорили, что я псих. А я просто не мог больше быть жертвой. Я всю жизнь потом доказывал, что я — личность, что меня нельзя сломать. Перебрал кучу профессий, в итоге открыл свое маленькое дело. Тяжело, но стою на ногах. Вот только ноги эти до сих пор иногда отнимаются, спина ноет к непогоде".
КТО ОТВЕТИЛ ЗА СЛОМАННЫЕ СУДЬБЫ
История Сергея — одна из тысяч. По данным социологических исследований, через дедовщину в той или иной форме проходило подавляющее большинство призывников восьмидесятых . Одни ломались, становились "шестерками" при "дедах", другие — ожесточались и, дослужившись до "дедов", начинали мстить "духам" за свои унижения. Этот порочный круг воспроизводил насилие снова и снова.
"Я не знаю, что стало с теми, кто меня покалечил, — говорит Сергей. — Наверное, вышли на гражданку, живут себе припеваючи. Шнырь, говорят, потом в милицию подался. Ирония судьбы. А может, и не ирония. Та система и таких людей делала винтиками. Он был палачом в казарме, стал "блюстителем порядка" на гражданке. А я — так, бракованная деталь, которую выкинули на свалку истории".
В восьмидесятые годы общество только начинало осознавать масштабы трагедии. Перестроечная гласность впустила в печать первые страшные рассказы о казарменном беспределе . Заговорили о самоубийствах, о побегах с оружием, о расстрелах сослуживцев. Но система оказалась живучей.
ВМЕСТО ЭПИЛОГА
Сегодня Сергею далеко за пятьдесят. У него семья, взрослые дети. О дочери он говорит с теплотой, о сыне — с гордостью. Но когда заходит речь о службе в армии, он становится мрачнее тучи.
"Сыну я сказал одно: "Делай что хочешь, учись, вали за границу, косись, но в армию — ни ногой. Я за свою жизнь хватил столько, что хватило бы на десятерых. И за что? Кому я отдал свое здоровье? Этой системе, которая меня же и сломала?"
Он поднимается из-за стола, с трудом разгибая спину. В его глазах — невысказанная боль и усталость. Физическая травма, полученная при дедовщине в армии СССР в 80-е годы, стала его пожизненным приговором. И таких приговоренных — миллионы по всей стране, которая когда-то называлась единым Советским Союзом. Они живут среди нас, с ноющей болью в спине и незаживающей раной в душе, молчаливые свидетели эпохи, предпочитавшей не замечать своих искалеченных сыновей.
Сергей Упертый
#Дедовщина #Армия #СССР #Травма #Инвалидность #НеустаныеОтношения #ИсторияЧеловека #Беспредел #Позвоночник #СилаДуха #Воспоминания #Исповедь