"Твоим дочкам нужно место!" — этот крик тёти Тамары до сих пор звенит у меня в ушах, как битое стекло. Я стояла в коридоре, а под ногами — вся моя жизнь. В старых узлах, в пыльных пакетах. И она, бабушкина шкатулка. Ржавые петли скрипнули так жалобно, будто сам дом стонал. Запах... Господи, этот тошнотворный запах прогорклого масла и старой сырой бумаги из кухни. Я смотрела на грязный след от её ботинка прямо на моём детском свитере и понимала: я здесь больше не человек. Я — досадная помеха. Лишний стул, который выставили на мороз. Внутри было пусто. Совсем. Только холодный комок внизу живота и одна мысль: "Вы подавитесь этим местом. Клянусь". Сколько стоит человеческое достоинство, когда его швыряют на линолеум? И как далеко можно зайти, чтобы вернуть себе право просто дышать?
Первый месяц я жила как в тумане. Снимала угол у какой-то полубезумной старушки в пригороде, где пахло ещё хуже, чем у Тамары. Работала везде, где платили хоть копейку. Сначала полы в торговом центре — спина ныла так, что по ночам выла в подушку. Буквально. Потом нашла место помощника в захудалой конторке по переездам. Ирония судьбы, да? Я, которую выкинули из дома, теперь помогала другим паковать вещи.
Ко второму месяцу я перестала плакать. Вообще. Глаза стали сухими, как песок в пустыне. Я видела Тамару пару раз — она шла по рынку со своими дочками, разодетыми, шумными, с этими их фальшивыми улыбочками. Они меня не заметили. Для них я стерлась, исчезла, растворилась в городском смоге.
К третьему месяцу я начала учиться. Ночами, когда глаза слипались, а буквы расплывались в серые пятна, я ковыряла эти таблицы, эти схемы, этот чёртов маркетинг. Каждое слово давалось с боем. "Зачем тебе это? Отдохни," — шептала хозяйка квартиры. А я молчала. Не могла объяснить, что эта злость внутри — мой единственный бензин.
Я копила. Каждую копейку. Не покупала мясо, ходила в одних кедах до первого снега, пока подошва не начала хлюпать. Мои руки стали шершавыми, как наждачка, а лицо — серым. Но внутри... там начал расти стальной стержень. Я больше не была той девочкой на холодном линолеуме. Я становилась кем-то другим. Холодным. Расчётливым. Тем, кто умеет ждать своего часа.
Прошло три года. Я стояла перед той самой дверью. В руках — папка с документами, тяжёлая, как приговор. Тётя Тамара открыла не сразу. Выглядела она... сдавшей. Халат в несмываемых пятнах, волосы нечесаные, взгляд какой-то суетливый. Увидела меня — и рот приоткрыла, как рыба, которую только что вытащили из воды.
— Ты? — прохрипела она. — Чего припёрлась? Места всё равно нет, дочки замуж выходят, нам самим тесно.
Я прошла мимо неё, не спрашивая разрешения. Запах прогорклого масла всё тот же. Только теперь он меня не пугал. Он вызывал брезгливость, как вид гнилого фрукта.
— Место теперь нужно тебе, Тамара, — я положила бумаги на колченогий кухонный стол. — А точнее — твоим дочкам.
Она схватила лист, вчиталась. Я видела, как её пальцы начали дрожать. Сначала чуть-чуть, а потом так, что бумага зашелестела.
Её лицо побелело, приобрело какой-то землистый, мёртвый оттенок. Она переводила взгляд с гербовой печати на меня, снова на печать. Губы дёргались.
— Это... это невозможно! Бабушка обещала... — начала она заикаться, хватаясь за край стола.
— Бабушка ничего не обещала тому, кто выкинул её память на помойку, — отрезала я. Мой голос звучал как удар плетью. — Дом выставлен на торги за долги по ипотеке твоих "золотых" девочек. И угадай, кто его выкупил?
Она осела на табуретку. Ту самую, со старой трещиной. В её глазах был не просто страх — там был первобытный ужас перед тем, кого она сама же и создала три года назад. Руки её тряслись так, что она не могла удержать стакан с водой.
Я не стала её выгонять в тот же день. Я не она. Но условия были жёсткими. Твёрдо, без тени сомнения, я объяснила: теперь этот дом принадлежит мне. Каждая половица, каждая ржавая петля, каждый кирпич. Тамара слушала, вжав голову в плечи, будто ждала удара. Куда делась та грозная женщина, что швыряла мои вещи в коридор и смеялась мне в лицо? Передо мной сидела жалкая, испуганная старуха в грязном халате. Её дочки, те самые, ради которых меня "подвинули", даже не приехали, когда узнали о долгах. Они были слишком заняты своей "красивой жизнью", на которую мать спускала последние крохи.
— Ты можешь остаться в маленькой комнате, Тамара, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Как приживалка. Будешь следить за порядком и готовить. И упаси тебя бог хоть раз заикнуться о правах или повысить голос.
Она кивнула. Часто-часто, как поломанный болванчик. Последствия её жадности накрыли её бетонной плитой. Она потеряла всё: уважение, дом, достоинство и даже собственных детей, которым стала не нужна без денег. Теперь она работает на меня. Моет те самые полы, которые когда-то считала своей безраздельной собственностью.
Я сижу в кресле у окна. В той самой комнате, где когда-то плакала, свернувшись калачиком на полу. Теперь здесь пахнет дорогим парфюмом и свежестью, а не старым жиром. Шкатулка бабушки отреставрирована, стоит на комоде — её петли больше не скрипят, они поют. Я смотрю в сад, где Тамара полет сорняки. Она делает это медленно, постоянно оглядываясь на окна. Боится. Ждёт моего взгляда.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ.
И это не та победа, о которой пишут в ванильных сказках. В ней нет сладости, только вкус холодного, закалённого металла. Прошло пять лет. Мой бизнес процветает, я купила ещё две квартиры в центре города. А Тамара... она так и живёт в той каморке за кухней. Тихая, незаметная, почти прозрачная. Иногда я вижу, как она пытается заговорить со мной, заглянуть в глаза, ища хоть каплю прощения или тепла. Но я прохожу мимо. Я не злая, нет. Просто у меня внутри выжженная земля на том месте, где когда-то была жалость к ней. Я слишком хорошо помню тот холодный линолеум. Помню серую, пыльную вату в груди.
Знаете, что самое забавное во всей этой истории? Люди думают, что месть — это когда ты делаешь больно в ответ, кричишь или бьёшь посуду. Нет.
Истинная месть — это когда ты становишься настолько выше своих обидчиков, что их дальнейшее существование перестаёт иметь для тебя хоть какое-то значение. Ты просто смотришь сквозь них. Вы бы смогли простить того, кто лишил вас дома и веры в людей в самый трудный момент? Или справедливость должна быть именно такой — ледяной, необратимой и немного горькой на вкус?
Теперь в этом доме тишина. Но это уже не та мёртвая тишина моего сиротского детства. Это тишина триумфа. Моего личного, честно заработанного покоя. И Тамара знает: одно моё слово — и она окажется там, куда когда-то отправила меня. На улице. Поэтому она молчит. Теперь молчит уже она.
Пол. Холодный. Линолеум. Серый. Как моя жизнь. Ведь тётя Тамара... Шум. Дверь. Хлопок. Вещи. Мои вещи. Ну да. На полу. В коридоре. Вот так. Ну и... Легко. Да что... Просто. Выбросила.
"Твоим дочкам нужно место", — сказала. Ну да. Конечно. Ну... А мне? Мне место не нужно, да? Я — мебель. В своём детстве. Вот. Вот оно. Оцепенение. Да вот... Не обида. Да что... Нет. Хуже. Пустота. Да что... В груди. Как будто там вата. Серая, пыльная вата. Тяжёлая. Дышать. Же... Трудно. Запах. Вот этот запах. Прогорклого масла. И пыли. Старой. Сырой. Как будто же дом давно не проветривали. Время. Тёмно. Как будто здесь всё... Трещина на чашке. На кухне. Её чашка. Вот. Бабушкина. Тоже здесь. Всё здесь. Только меня нет. Вот это... Не чувствую. Ничего. Давит. Только вот это... Но вот... Внизу живота. Комок. Холодный. Она. Тётя. Тамара. Снова. Что-то. Швыряет. Вот это. Шкатулка. Да вот... Деревянная. Старая. Бабушкина. Крышка. Ржавая. Петли. Скрип. Звук. Как будто стон. Упала. На коврик. Грязный. С пятнами. От ботинок. В подъезде. Ну да. Всё логично. Всё так. Почему? Почему она... Бабушка. Просила. Хранить. Это. Вот это. Под подушкой. До последнего. До самого конца. Зачем. Для чего. Эта рухлядь. Этот запах. Эта тяжесть. Внутри. Что за тайны. Что за секреты. В этой шкатулке. В этом доме. Где я — мебель. В своём детстве. Где дышать. Трудно. Где всё серое. И холодное. Мой живот... Скрутило. Резко. Не дышать. Вообще. Вопрос. Только вот этот. В голове. Крутится. Как жужжание. Мухи. Убитой. И забытой. На окне.
Дождь. Холодный, противный. Стекает по стеклу. Вот только... Окно — не моё. Чужое. И эта комната. Не та. Всё не то. Тяжесть. В груди. Как будто камни. Серые, острые. Дышать. Ну, вот, опять. Трудно. Воздуха мало. Запах. Смесь. Старой пыли. И чего-то сладковатого. Словно торт. Забытый. В кладовке. И этот шершавый звук. Под пальцами. Дерево. Старое. Бабушкина шкатулка. Она... Швырнула. Прямо. На пол. Громко. Треск. Крышка. Отлетела. Ну да. Петли. Ржавые. Скрип. Как будто кто-то плачет. Тихо. В углу. И вот. Оттуда. Высыпалось. Не золото. Не камни. Бумаги. Пожелтевшие. Квитанции. Старые. И ключ. Маленький. Холодный. Металл. Как кусок льда. В руке. Что за ключ. Для чего. От чего. Пустота. В голове. Только вот этот вопрос. Он... Крутится. Снова. И снова. Как будто муха. Бьётся. О стекло. Безуспешно. Трещина. На чашке. На столе. Тоже. Моя. Та самая.
Тетя. Что это? Вот она. Стоит. В дверях. В проеме. Ну да. Глаза. Как два уголька. Желтые. Злые. Всё. В ней. Сжалось. Ненависть. Густая. Как смола. В воздухе. Запах. Прогорклого масла. И пыли. Вот это. Всё. Её дом. Её правила. А я. Ну да. Кто я. Здесь. Пустое место. Или. Вор. По её мнению.
"Ты что. Совсем. Совесть потеряла. А. Ходить сюда. Как ни в чем. Не бывало. Вещи-то Мои. Забирать. Не смей."
Голос. Скрежет. Металла. По стеклу. Каждое слово. Удар. Холодный. Как тот ключ. В руке. Чувствую. Как пальцы. Сжимаются. Вокруг него. Внутри. Не обида. Нет. Что-то другое. Горячее. Резкое. Как будто. Подожгли. В груди. Или. В животе. Там. Точно. Кипит.
"Мне нужны. Только. Мои документы. Тетя."
Тихо. Сказала. Слишком тихо. Она. Наверное. Смеется. Про себя. Смотрит. Как я. Дрожу. Руками. Дрожь. Есть. Но. Не от страха. Теперь. Не знаю. От чего. Может. От злости. Злость. Она. Пришла. Наконец-то.
"Документы. Твои. Я. Давно. Выкинула. Всё. Что. Твоё. Здесь. Ничего. Нет. Убирайся. Отсюда. Сейчас же."
Пыль. Кружится. В луче солнца. Из окна. Ржавые петли. На старой. Шкатулке. Скрипят. Когда она. Открывает. Дверцу. Смотрит. Внутрь. И смеётся. Зло. Ещё. Злее. Чем раньше.
"Видишь. Пусто. Ничего. Нет. Я. Тебе. Сказала."
А я. Смотрю. На нее. И вижу. Не тетю. Не старуху. А стену. Дубовую. Непробиваемую. И вот. Это. Мне. Не нравится. Совсем. Не нравится. Раньше. Боялась. Этой стены. Теперь. Хочу. Её. Сломать. По частям. Медленно.
"Замолчи."
Сказала. Громко. Первый раз. В жизни. Слово. Вылетело. Как птица. Из клетки. Тетя. Замерла. Глаза. Расширились. Не ожидала. Вот это. Да. Не ожидала.
"Сейчас. Говорить. Буду. Я."
Руки. Все еще. Дрожат. Немного. Но. Уже. Не так. Сильно. Чувствую. Как что-то. Внутри. Меняется. Становится. Тверже. Плотнее. Как камень. Который. Не сломать. Вот это. Да. Это. Уже. Я.
"Что. В шкатулке?"
Холодок. От вопроса. По спине. Но. Уже не страшно. Просто. Интересно. Скажет, что она. Тетя. Будто. Очнулась. Посмотрела. Сверху вниз. И скривилась. Фу. Как от горькой таблетки.
"Ключ. Там. Ключ. От ячейки. В банке."
Банк. Опять. Банк. Да сколько можно.
"Какой. Же Ещё. Банк?" Спрашиваю.
А сама. Уже почти точно знаю: вот это самое "Тот самый, где твоя, ну, мамаша, держала свои грязные деньги".
В животе жар поднимается к горлу. Там становится комком. Неприятно, но терпимо. Могу выдержать ещё: "А зачем мне, да что, этот ключ?"
Тётя хмыкнула: "Типа, я сама, да вот, дура, и не понимаю. Там акции, ну, да, на огромную сумму. Твоя бабка — дура, не сказала тебе ничего, ну, да".
Акции. Бабка. Деньги. Всё смешалось в кучу в голове. Ну, но, и одно понятно. Теперь у меня есть шанс уничтожить её, тётю, деньгами. Растоптать, как она меня когда-то. "И что ты вот это предлагаешь?"
Тётя улыбнулась змеиной улыбкой. Брр. Не по себе от неё. "Я предлагаю тебе забыть обо всём и уехать, то отсюда, навсегда".
Забыть. Уехать. Наивная. И то же: "А если вот я не захочу?"
В глазах тёти вспыхнула злость. Настоящая, первобытная. Вот это да! Она вот это боится меня. Боится, что я заберу её деньги. "Тогда я уничтожу тебя, как твою мать же!"
Всё замерло вокруг. Только тиканье вот будильника "Слава" на стене. И запах старой пыли и прогорклого масла в носу. И холод внутри. Но уже не страх, то, а злость. Тихая, ядовитая, которая вот заставляет дышать глубже и смотреть прямо в глаза, ну, да, тёте. "Посмотрим".
Ключ. Холодный металл в ладони. Тётя Тамара. Вот только её глаза, да что, мелкие, блестящие, как у крысы, то, в углу. Но вот запах старой пыли, смешанный с чем-то вот прогорклым, словно масло, забытое на плите давно. Она, ну, да: "Акц-ции," — тянет. Губы её сморщились, словно яблоко подсохшее. Вот только: "У твоей бабки были акции, ну, на огромную сумму же".
Голос тётин, как скрип старой двери в дом, который давно заброшен. Запах сырой бумаги и чего-то ещё, да что, неприятного. Здесь, в её квартире, всё пропитано этим запахом. Я смотрю на неё спокойно. Ну, почти спокойно. В животе нет кома, только легкое обжигание, как, да вот, от, да что, горячего чая, выпитого слишком, вот, быстро. Это не страх. Нет. И то, это что-то, ну, другое. "И что, да что, ты мне предлагаешь? вот" — Голос мой, да что, ровный. Слишком ровный. Наверное. Она улыбается. Улыбка её, как разлом на старой чашке. Неприятно, ну, да. И предупреждающе. Вот: "Я предлагаю тебе, да вот, забыть, и то, обо всём. И уехать".
Уехать. Отсюда. От неё. От этой пыли. От этого, вот только, запаха. "А если я не захочу?"
Её глаза вспыхнули, как спички. Искры полетели. Злость первобытная. Она боится меня. Боится, что я возьму её деньги. Её. "Тогда я уничтожу тебя, как, ну, твою мать".
Уничтожить. Вот только, как мать. Словно она сама не была частью этого всего. Всё замерло. Тиканье, вот, будильника. "Слава" на стене. Скрип половиц, вот, под её ногами. И тишина, же. Тишина после крика. Вот она какая. Не пустота, а, ну, и спокойствие. Злое. Тихое. Да вот, ядовитое. Оно заставляет дышать глубже. И смотреть прямо в её маленькие глаза. "Посмотрим," — говорю я. И кладу ключ от её, ну, и квартиры, то, на стол, то, рядом, вот это, с пустой чашкой из-под чайного пакета. "Это тебе, вот это, на ремонт".
Шум в ушах, то, стих. Ощущение легкости. Холодный металл, ну, да, ключа, ушел, же, из ладони. Но остался след, ну, словно отпечаток, да что, на.
Шершавом дереве стола. Ухожу я, оставляя её одну. В этой пыли и запахе прогорклого масла. Всё кончено. С ней. Совсем кончено. И это, наверное, хорошо.
"Уехать отсюда. От неё. От этой пыли. От этого запаха." Её голос. Низкий, скребущий, как старая наждачка. "А если я не захочу?"
Её глаза вспыхнули, как спички. Искры полетели. Просто стало темнее. Злость первобытная. Меня боится, но она… боится, что я её… "Тогда я уничтожу тебя. Как твою мать."
Уничтожить. Вот так просто. Словно она сама не была частью этого всего. Всё замерло. Тиканье будильника «Слава» на стене. Скрип половиц под моими ногами. И тишина. Та же тишина после крика. Вот она какая. Не пустота, а спокойствие. Злое, тихое, ядовитое. И смотреть прямо. В её маленькие глаза. "Посмотрим," — говорю я. И кладу ключ от её квартиры. На стол. Рядом с пустой чашкой из-под чайного пакета. "Это тебе. На ремонт."
Шум в ушах стих. Ощущение лёгкости. Холодный металл ключа ушёл из ладони, но остался след. Словно отпечаток на шершавом дереве стола. Ухожу я, оставляя её одну. В этой пыли и запахе прогорклого масла. Всё кончено. С ней. Совсем кончено. И это… наверное, хорошо.
Я в новой квартире. Тишина. Запах свежей краски. И ничего больше. Ни её. Ни нашей общей пыли. Ни этого её масла. Ничего. Стоило ли оно того? Этой боли. Этой тишины. Этой пустоты, которая теперь кажется такой… полной. Кажется. На кухне старый шарф.
"Ты здесь никто. И звать тебя никак," — эти слова прилетели мне в лицо вместе с запахом прогорклого масла и дешёвого чая. Двенадцать лет. Столько я терпела этот скрипучий, как наждачка, голос Тамары Петровны. Столько я вытирала пыль в её «родовом гнезде», пока муж прятал глаза в тарелку с супом. В тот вечер на кухне тикали старые часы «Слава». Громко. Как метроном перед казнью. Она стояла в своём засаленном халате, сжимая в кулаке квитанции, и смотрела на меня своими маленькими, злыми глазами. Я смотрела на трещину на её любимой чашке и вдруг поняла: если я сейчас не уйду, я просто исчезну. Растворюсь в этом запахе старой бумаги и чужой ненависти. Смогу ли я бросить всё, когда за спиной только долги и пустота? Или я позволю ей догрызть остатки моей жизни? (Честное слово, в тот момент я почти сдалась).
Первый месяц после того разговора был адом. Нет, не из-за криков. Из-за тишины. Я начала готовить план побега. Втайне. Знаете, как это бывает? Когда ты улыбаешься, подаёшь ужин, а внутри у тебя уже собран чемодан. Я находила подработки, брала самые тяжёлые смены, только бы не возвращаться в эту пыль. К месяцу третьему я уже не была просто «невесткой-неудачницей». Я стала тенью, которая копит силы. Муж? Он ничего не замечал. Ему было удобно. Мама ведь всегда права, мама накормит, мама решит. А я…
Я начала чувствовать, как в груди растёт холодный, колючий ком. Злость. Но не та, от которой плачут, а та, которая заставляет пахать до кровавых мозолей. Прям-вот-так вот, до звона в ушах. Я видела, как Тамара Петровна начала беспокоиться. Она чувствовала: я меняюсь. Я перестала отвечать на её уколы. Я просто молчала и смотрела сквозь неё. Это бесило её больше всего. «Ты что, оглохла?» — шипела она, заглядывая мне в лицо. А я видела только её дрожащие руки и грязный след от ботинка на линолеуме, который она заставляла меня мыть трижды в день. Я знала — скоро. Ещё совсем немного. Понимаешь, это как пружина, которую сжимали годами.
Развязка наступила, когда я принесла домой документы. На квартиру. Мою. Собственную. Тамара Петровна сидела за столом, обложенная своими бесконечными лекарствами. Я положила папку прямо перед ней.
— Что это? — её голос сорвался на хрип.
— Моя жизнь, Тамара Петровна. Которую вы не смогли купить.
Её лицо сначала покраснело, а потом стало мертвенно-белым. Прямо на глазах. Она открыла рот, хотела что-то выкрикнуть, но только воздух со свистом выходил из её лёгких. Руки, те самые властные руки, которые держали в страхе всю семью, мелко задрожали. Она схватилась за край стола, и я услышала, как скрипнули старые половицы.
— На чьи деньги?! — взвизгнула она. — Украла? У сына моего забрала?!
Я рассмеялась. Прямо ей в лицо. Громко, страшно. Она вжалась в стул, словно я могла её ударить. Но я не собиралась. Я была выше этого. В её глазах я увидела то, чего ждала двенадцать лет. Первобытный страх. Она поняла, что её власть закончилась. Что этот маленький мирок с запахом сырости и старой бумаги рухнул. Она смотрела на меня, и в её взгляде не было больше яда — только осознание собственного бессилия.
Я стояла твёрдо. Без тени сомнения.
— Завтра я уезжаю. Муж... ваш сын... он волен выбирать. Но я ухожу.
Она молчала. Впервые за всё время она просто молчала, глядя на пустую чашку. Её сын, мой теперь уже бывший муж, прибежал вечером, пытался что-то лепетать про «семью» и «терпение». Я даже не стала слушать. Всё. Баста. Через месяц она позвонила сама. Просила денег на ремонт, жаловалась на здоровье. Я ответила сухо: «У вас есть сын. Пусть он и занимается». Теперь она работает на свой страх — остаться одной. А я? Я открыла своё небольшое агентство. Те самые «глупые идеи», над которыми она смеялась, начали приносить доход, о котором она и мечтать не смела. Она больше не хозяйка положения. Она просто старая женщина в пыльной квартире, которая ждёт моего звонка, как милостыни. Теперь молчит уже она.
Уехать. Отсюда. От неё. От этой вечной пыли, которая, кажется, въелась в саму кожу. От запаха прогорклого масла, который преследовал меня даже в снах. Её голос — низкий, скребущий, как старая наждачка — всё ещё звучал в ушах: «А если я не захочу?»
Она смотрела на меня, и её глаза вспыхивали, как спички. Искры летели, но мне уже не было больно. Было просто... темно. И тихо. Злость — та самая, первобытная — больше не жгла меня изнутри.
Она жгла её. Тамара Петровна боялась. Боялась, что я заберу её власть, её деньги, её право распоряжаться чужими судьбами.
— Тогда я уничтожу тебя. Как... твою мать, — выплюнула она.
Уничтожить. Вот так просто. Словно я была вещью, которую можно выкинуть. Всё замерло. Только тиканье будильника «Слава» на стене отсчитывало секунды её поражения. Скрип половиц под моими ногами звучал как триумфальный марш. Это было злое, ядовитое спокойствие, которое заставляет дышать полной грудью. Я смотрела прямо в её маленькие, выцветшие глаза.
— Посмотрим, — сказала я.
И положила холодный металл ключа на стол. Прямо рядом с её пустой чашкой. Ощущение лёгкости было почти физическим. След от ключа остался на шершавом дереве стола — мой последний след в этой квартире.
Я ушла. Оставила её одну в этой пыли и вони.
Сейчас я в своей новой квартире. Здесь пахнет свежей краской и свободой. Тишина здесь другая — она не давит, она лечит. Прошло полгода. Мой бизнес процветает, а Тамара Петровна обрывает телефоны общих знакомых, пытаясь узнать, «откуда у этой дряни такие хоромы». Она проиграла. Полностью.
Я НЕ ПРОСТО УШЛА. Я СОЖГЛА МОСТЫ И ПОСТРОИЛА НА ИХ МЕСТЕ ИМПЕРИЮ.
Теперь она — лишь тень в моём прошлом, а я — хозяйка своего будущего. Стоило ли оно того? Каждой секунды боли. Потому что теперь я знаю цену своей силе. Я победила. ФАКТ.
А вы? Вы бы смогли бросить всё и уйти в пустоту, чтобы наконец-то начать дышать?
