В заброшенных поместьях всегда живут призраки. Иногда они бродят по коридорам со скрипучими половицами, иногда прячутся в старых зеркалах, а иногда... иногда они застывают в кустах дикого шиповника и смотрят на тебя глазами, полными вековой тоски.
Но в усадьбе «Медовое» призраков не было. Там была только я.
Меня зовут София. Мне двенадцать лет, и я живу в доме, который медленно умирает. Когда-то, на старых чёрно-белых фотографиях, которые я тайком достаю из отцовского кабинета, «Медовое» выглядело иначе. Белые колонны сияли свежей краской, дорожки были усыпаны гравием, а на лужайках играли дети в матросских костюмчиках и кружевных платьях. Теперь же наш дом напоминал старого больного пса: штукатурка облезла, как шерсть клочьями, окна на втором этаже были заколочены досками, а парадная лестница давно заросла мхом.
Но я любила его таким. Потому что только здесь, в тени этого увядания, я чувствовала себя живой.
В доме меня не понимали. Для отца я была «странноватым ребёнком, который вечно копается в грязи». Для сестёр — «чучелом», которое позорит семью своим внешним видом и увлечениями. Старшие сёстры, Лиза и Катерина, были полной моей противоположностью. Они красили губы яркой помадой, слушали громкую музыку и целыми днями крутились перед зеркалами в ожидании, когда же наконец кто-нибудь увезёт их из этой «дыры». Они считали меня полоумной.
— Опять ты тащишь в дом эту гадость! — морщила нос Катерина, когда я проходила мимо неё с охапкой свежесобранной мяты. — От тебя пахнет болотом, Софи. Ни один нормальный парень на тебя не посмотрит.
Я молчала. Что я могла им ответить? Что мята пахнет не болотом, а прохладой и детством? Что запах разнотравья для меня слаще любых французских духов, которыми они поливали себя каждый вечер? Они бы не поняли.
Моим убежищем был сад. Вернее, то, что от него осталось.
Старый сад за домом давно одичал. Дорожки, когда-то аккуратно выложенные камнем, теперь едва угадывались под ковром из мха и прелых листьев. Кусты разрослись так буйно, что превратились в непроходимые джунгли, а деревья сомкнули кроны, создавая вечный зеленый полумрак. Здесь пахло сыростью, грибами и чем-то ещё, древним и сладким. Именно сюда я приходила каждый день после того, как в доме становилось невыносимо шумно.
Сегодня был особенно тяжёлый день. Лиза разбила мамину любимую вазу (ту самую, из синего стекла, что стояла в гостиной) и свалила всё на меня. Отец, даже не разобравшись, лишил меня карманных денег на месяц и отправил в комнату «думать о своём поведении».
Я не стала думать о поведении. Я вылезла через окно, спрыгнула на клумбу с пожухлыми пионами и побежала в сад. Туда, где меня никто не мог достать.
Мой сад жил своей жизнью. Весной он утопал в кипени черёмухи и яблоневого цвета. Летом он кормил меня дикой малиной и смородиной, которые всё ещё плодоносили, несмотря на запустение. Осенью он расцвечивался багрянцем и золотом, а зимой застывал в хрустальном снежном безмолвии.
Но больше всего я любила те уголки, где ещё теплилась жизнь, оставшаяся от прежних хозяек. У старой каменной стены, например, всё ещё росли розы.
Это был настоящий оазис. Среди всеобщего запустения, среди гнили и сырости, здесь, прижавшись к нагретому за день камню, цвели кусты. Их цветы были невероятного, густого бордового цвета, почти чёрного в сумерках, с бархатистыми лепестками и пьянящим ароматом, от которого кружилась голова. Казалось, они впитывали в себя последнее тепло уходящего солнца и отдавали его мне.
Я опустилась на колени прямо на сырую землю, не боясь испачкать платье. Провела пальцем по лепестку. Он был таким нежным, таким живым...
— Здравствуй, красавица, — прошептала я, склонившись к самому крупному бутону. — Скучала без меня?
Роза, конечно, не ответила. Но я точно знала: она меня слышит. Цветы всегда слышат, если говорить с ними тихо и искренне. Они чувствуют настроение, они чувствуют боль. Они никогда не осудят и не предадут.
— У них сегодня опять был разнос, — пожаловалась я кусту, усаживаясь поудобнее. — Лизка разбила вазу, а виновата я. Отец даже слушать не стал. Он вообще меня не слышит. С тех пор, как мама ушла...
Я запнулась. О маме я старалась не говорить даже с розами. Это было слишком больно. Слишком непонятно. Она просто исчезла однажды. Не умерла (мне бы сказали), не уехала (вещи остались на месте). Просто вышла из дома и не вернулась. Отец запретил об этом говорить, сёстры делали вид, что её никогда и не было, а я осталась одна с вопросами, на которые никто не хотел отвечать.
— Она тоже любила розы, — тихо добавила я, касаясь пальцами шипа. — Мама говорила, что у них есть душа. Ты помнишь её? Она часто сидела здесь, на этом самом месте. Я помню, как пахли её волосы... Они пахли точно так же, как ты.
В кустах что-то шевельнулось. Я замерла. Мыши? Или, может быть, уж? Но звук повторился, и я поняла: это ветер. Ветер играл старой жестяной табличкой, привязанной к колышку. Табличка проржавела насквозь, но надпись на ней ещё можно было разобрать. «Rosa gallica officinalis», — прочитала я по слогам. Аптекарская роза. Та самая, из которой в старину делали лекарства, варенье и даже приворотные зелья.
Я улыбнулась. Даже в запустении здесь чувствовалась чья-то заботливая рука. Кто-то когда-то с любовью высаживал эти кусты, подписывал их, ухаживал за ними. Может быть, моя прабабка? Или та самая женщина в старомодном платье с фотографии, что висела на лестнице?
Солнце почти село. Воздух стал густым и синим. Пора было возвращаться, пока отец не хватился и не устроил новый скандал. Я поднялась с колен, отряхнула землю с подола и на прощание поцеловала самый большой бутон.
— Я приду завтра, — пообещала я. — Расскажу тебе про болиголов. Я нашла его в старом справочнике. Очень интересное растение. Смертельно ядовитое, но красивое. Правда, в этом есть что-то притягательное?
Роза молчала. Но в сумерках её бархатные лепестки казались почти чёрными, как запекшаяся кровь, и от этого зрелища у меня по спине пробежал лёгкий холодок.
Я пошла к дому. В окнах уже зажгли свет. Оттуда доносилась музыка — сёстры слушали своё радио. Я обогнула крыльцо и уже хотела лезть обратно через окно, как вдруг заметила нечто странное.
На подоконнике моей комнаты, с внутренней стороны, лежал цветок. Красная роза, срезанная совсем недавно, ещё не успевшая завянуть. Она была перевязана чёрной ленточкой.
Я замерла, прижавшись к стене. Сердце заколотилось где-то в горле. Кто мог положить его туда? Сёстры? Они скорее подложили бы мне дохлую мышь. Отец? Он не заходит в мою комнату годами.
Я осторожно забралась на подоконник, открыла створку и взяла цветок в руки. Ленточка была старой, выцветшей, а на лепестках... на лепестках блестели капли. То ли вечерняя роса, то ли...
Я поднесла розу к лицу и вдохнула аромат. И в ту же секунду мир вокруг покачнулся. Потому что этот запах я помнила. Я помнила его с самого раннего детства. Так пахли мамины волосы. Так пахли её платья в шкафу, которые я тайком открывала, чтобы почувствовать её рядом.
Внизу, в кустах сирени, громко хрустнула ветка.
Я резко обернулась, вглядываясь в темноту сада. Тени сгустились, сливаясь в одно сплошное чернильное пятно. Никого. Но мне показалось, или среди ветвей действительно мелькнул светлый силуэт?
Роза в моей руке истончала невыносимо сладкий, пьянящий аромат, смешанный с запахом сырой земли и ночной тоски.
В доме за моей спиной взвыла музыка, заглушая все звуки. Кто-то из сестёр засмеялся. А я стояла на подоконнике, сжимая в пальцах этот странный, пугающий подарок, и впервые за долгие годы почувствовала: одиночество в «Медовом» заканчивается.
Но вот что именно пришло ему на смену — надежда или беда, — я тогда ещё не знала.
💗 Если эта история затронула что-то внутри — ставьте лайк и подписывайтесь на канал "Скрытая любовь". Каждое ваше сердечко — как шепот поддержки, вдохновляющий на новые главы о чувствах, которых боятся вслух. Спасибо, что читаете, чувствуете и остаетесь рядом.
📖 Все главы произведения ищите здесь:
👉 https://dzen.ru/id/683960c8fe08f728dca8ba91