В нашем доме ужин — это не просто еда. Это ритуал. Торжественный, старомодный и совершенно бессмысленный, как почти всё, что делает моя семья.
Ровно в семь вечера горничная Надежда, единственная живая душа в этом доме, которая со мной здоровается, ударяет в старинный гонг. Звук получается густой и печальный, как похоронный звон. Он разносится по первому этажу, забирается на второй, просачивается в щели под дверями. Это сигнал. Все должны спуститься в столовую.
Я ненавижу эти сборы. Я ненавижу эту фальшивую торжественность. Но пропустить ужин нельзя. Отец считает, что семья должна собираться за одним столом хотя бы раз в день. Это единственное правило, которое он соблюдает неукоснительно. И, кажется, единственное, что его вообще волнует в нашей семейной жизни.
Сегодня я спускалась по лестнице медленнее обычного. В кармане моего платья всё ещё лежала та странная роза, перевязанная чёрной лентой. Я спрятала её в гербарий, между страницами тяжёлого фолианта «Лекарственные растения средней полосы», но запах, казалось, пропитал мои пальцы насквозь. Я то и дело подносила руку к лицу и вдыхала, пытаясь поймать ускользающее воспоминание о матери.
В столовой уже горел свет. Огромная люстра под потолком, вся в хрустальных подвесках, которые никогда не мыли (достать до неё невозможно), тускло мерцала, разбрасывая по стенам дрожащие блики. Стол, способный вместить человек тридцать, был накрыт с одной стороны — для четверых. Белая скатерть с вышитыми инициалами «В», фамильным вензелем, который никто уже не мог расшифровать. Тяжёлое серебро, доставшееся от прапрадеда. Фарфор с тонкой золотой каймой. Надежда старалась, как могла, поддерживая видимость былой роскоши.
Отец уже сидел во главе стола. Он всегда сидит там, словно капитан тонущего корабля, который отказывается покидать мостик. Перед ним лежала стопка бумаг и толстый каталог аукциона «Русское искусство». Отец — коллекционер. Точнее, он считает себя коллекционером. На самом деле он просто скупает старые иконы, тратит на них последние деньги, а потом запирает в своём кабинете и никому не показывает. Иконы молчат. Ему этого достаточно.
— София, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты опоздала на три минуты.
Я молча села на своё место — самое дальнее от отца, рядом с дверью в буфетную. Место, с которого удобно сбегать, когда станет совсем невмоготу.
Сёстры вплыли в столовую через минуту после меня, как два павлина. Лиза — в ярко-красном платье, с идеальной укладкой и таким слоем косметики, что лица почти не видно. Катерина — в зелёном, под цвет глаз, которые она подводит так густо, что глаза кажутся кошачьими. От них пахло духами так сильно, что у меня защипало в носу. Резкий, приторный запах, которым пропах весь второй этаж. Рядом с их ароматом моя роза казалась дикой лесной нимфой, случайно попавшей в будуар кокоток.
— О, наше чучело уже здесь, — пропела Катерина, усаживаясь напротив меня. — Смотри, Лиза, она даже платье не сменила. Так и ходит в этом мешке.
Я посмотрела на своё платье. Оно было старым, да. Когда-то оно принадлежало маме. Простое, светлое, с кружевным воротничком и длинными рукавами. Мне в нём было удобно. Оно пахло домом. Не этим домом, полным напряжения и злости, а тем, прежним, где пахло пирогами и мамиными духами.
— Она у нас ботаник, — хмыкнула Лиза, изящно разворачивая салфетку. — Ботаникам мода не нужна. Им нужны лягушки и сорняки. Ты сегодня опять в саду копалась? Я видела твои руки.
Я машинально спрятала руки под стол. Под ногтями и правда осталась земля. Я так и не отмыла её до конца после разговора с розами.
— Там растут не сорняки, — тихо сказала я. — Там аптекарская роза, полынь, мята и...
— О боже, она ещё и спорит! — закатила глаза Катерина. — Папа, ты слышишь? Твоя дочь разговаривает с травой и пытается учить нас ботанике. Может, отправишь её в лес к лешему? Там ей самое место.
Отец поднял глаза от каталога. На секунду мне показалось, что он сейчас скажет что-то важное. Остановит их. Заступится за меня. Ведь я тоже его дочь. Но он лишь перевёл взгляд на мои руки, заметил грязь под ногтями и поморщился.
— София, приведи себя в порядок. Ты за столом.
— Да, папа, — прошептала я, чувствуя, как щёки заливает краска стыда.
Надежда внесла суп. Фарфоровая супница, пар над тарелками, запах бульона. Обычный ужин в обычной семье. Только наша семья была далека от обычной. Мы сидели за столом, как чужие люди, которых насильно посадили рядом. Никто не смотрел друг на друга. Только сёстры переглядывались, обмениваясь понимающими улыбками.
— А мы сегодня в город ездили, — как бы между прочим сказала Лиза, помешивая ложкой суп. — За продуктами. И не только.
— Да, — подхватила Катерина. — Мы видели Сергея. Помнишь Сергея, папа? Сын Полонских. Он спрашивал про нас. Вернее, про Лизу.
Лиза кокетливо поправила причёску. Она явно ждала этого момента.
— Он пригласил нас в субботу в ресторан. В городской, новый, который открыли. Там будут все. Ну, все нормальные люди. Можно мы поедем?
Отец молчал, изучая какую-то икону на фотографии в каталоге.
— Па-ап, — протянула Лиза. — Ну чего ты молчишь? Нам же надо выезжать в люди. Мы тут в этой дыре совсем одичаем. Как она.
И она кивнула в мою сторону.
— Сергей Полонский — это сын того Полонского, который скупает леса по соседству? — спросил отец, не поднимая глаз.
— Ну да, — оживилась Лиза. — У них там бизнес. Что-то связанное с вырубкой, но это не важно. Он классный, богатый, у него машина...
— Он тебе не пара, — отрезал отец так холодно, что даже я поёжилась. — И рестораны эти ваши... Денег нет.
— Как это нет? — Лизино лицо вытянулось. — А иконы? Ты же вчера какую-то купил за...
— Я сказал — нет, — голос отца стал металлическим. — Разговор окончен.
Наступила тишина. Только ложки звенели о фарфор. Сёстры злобно зыркнули на меня, как будто я была виновата в том, что отец не дал им денег. В их логике так оно и было. Я — козёл отпущения. Удобный, молчаливый, всегда под рукой.
Второе блюдо — запечённая рыба с картофелем — прошло в гробовом молчании. Я почти не ела. Кусок в горло не лез. Я смотрела в окно, за которым сгущалась тьма, и думала о своей розе. Кто её положил? Зачем? И главное — почему именно сегодня, когда всё так тоскливо и безнадёжно?
— София, ешь давай, — буркнула Надежда, проходя мимо с подносом. — Вон какая худая, ветром сдует.
Я благодарно улыбнулась ей. Надежда была единственной, кто обращался со мной по-человечески. Она помнила маму, работала в этом доме ещё до моего рождения. Иногда, когда отец уезжал по делам, она пускала меня на кухню и поила чаем с вареньем из чёрной смородины. Мы не говорили о важном. Мы просто сидели молча, и это молчание было тёплым, не то что за этим столом.
— А я знаю, почему она всё время в саду торчит, — вдруг сказала Катерина, откинувшись на стуле и глядя на меня с прищуром. — Она там с призраками разговаривает. Вы же знаете, что старая графиня, та, что повесилась в часовне, именно в саду любила гулять?
— Кать, прекрати, — поморщилась Лиза, но в её голосе слышался интерес.
— А что такого? — Катерина подперла подбородок рукой. — Я слышала, как она шепталась с кустами. Честное слово. Сидит на корточках и бубнит, бубнит. Может, она ведьма? У них же, у ботаников, все ведьмы.
— Это розы, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. — Я не с призраками, я с розами разговариваю. Они живые. Они чувствуют. И мама...
Я осеклась. Слово выскочило само, сорвалось с языка, как птица из клетки. И повисло в воздухе, тяжёлое и неловкое.
Тишина стала звенящей. Лиза и Катерина переглянулись. Отец медленно поднял голову от каталога. В его глазах мелькнуло что-то странное. То ли боль, то ли злость. То ли страх.
— Что — мама? — спросил он ледяным тоном. — Что ты хочешь сказать про маму?
Я сжалась под его взглядом. Я не знала, что ответить. Правду? Что я помню её запах? Что роза на подоконнике пахнет так же, как её волосы? Что я не верю, будто она просто ушла и бросила нас?
— Ничего, — прошептала я, опуская глаза. — Я просто... я помню, она тоже любила розы.
— Забудь, — жёстко сказал отец. — Забудь про маму. Её нет. И не было.
Он резко встал, бросив салфетку на стол. Каталог полетел на пол, рассыпав листы. Отец вышел из столовой, даже не обернувшись. Через секунду хлопнула дверь его кабинета.
— Ну вот, — злорадно прошипела Катерина. — Доигралась, чучело. Испортила нам весь вечер. Из-за тебя он теперь неделю злой будет ходить.
— Оставь её, — лениво сказала Лиза, вставая из-за стола. — Она же ненормальная. Спорить с ней себе дороже. Пошли, Кать, у меня лак новый есть, перламутровый. Покрасим ногти.
Они ушли, оставив меня одну за огромным столом, уставленным грязной посудой. Надежда уже начала убирать, но я жестом остановила её. Я сидела и смотрела на пустой отцовский стул, на его брошенный каталог, на недоеденную рыбу в своей тарелке.
«Забудь про маму. Её нет. И не было».
Но она была. Я помнила. Я помнила её руки, тёплые и мягкие. Её смех, когда она щекотала меня в саду. Её голос, когда она читала мне сказки на ночь. И запах. Запах, который я снова почувствовала сегодня.
Отец может приказать забыть. Но как забыть то, что живёт в крови? Как забыть ту, чьи черты я вижу в зеркале каждое утро?
Я встала и подошла к окну. Ночь стояла тёмная, безлунная. Сад за окном казался чёрной бездной, в которой утонуло всё — розы, трава, деревья. И только в одном месте, далеко-далеко, почти у самого леса, мелькнул огонёк. Маленький, дрожащий, похожий на светлячка. Он горел секунду, другую, а потом погас.
Я прижалась лбом к холодному стеклу. Кто там бродит ночью в заброшенном саду? Кому нужны эти мокрые тропинки и колючие кусты в такой поздний час?
Ответ пришёл сам собой, тихий, как шепот в моей голове.
Тому, кто тоже помнит. Тому, кто не может забыть.
Я отошла от окна и медленно побрела наверх, в свою комнату. Завтра я снова пойду в сад. И, может быть, не только к розам.
💗 Если эта история затронула что-то внутри — ставьте лайк и подписывайтесь на канал "Скрытая любовь". Каждое ваше сердечко — как шепот поддержки, вдохновляющий на новые главы о чувствах, которых боятся вслух. Спасибо, что читаете, чувствуете и остаетесь рядом.
📖 Все главы произведения ищите здесь:
👉 https://dzen.ru/id/683960c8fe08f728dca8ba91