Лето в этом году выдалось душным. Асфальт во дворе плавился от жары, и даже воробьи прятались в тени кленов, растопырив крылья и раскрыв клювы. Мишка Корнеев сидел на лавочке у подъезда и смотрел в телефон. Большой палец правой руки лихорадочно бегал по экрану.
– Да бей ты его, бей! – орал он в пустоту, хотя рядом никого не было. – Ну ёлки-палки, опять проспал.
Из подъезда вышел Сашка. Полноватый, чуть выше Мишки, он всегда появлялся бесшумно, будто думал о чем-то своем и не замечал преград.
– С кем это ты? – лениво поинтересовался Сашка, плюхаясь рядом на скамейку. Дерево жалобно скрипнуло.
– С Валерой из Саратова, – не отрываясь от экрана, ответил Мишка. – Мы с ним в роте. Я его прикрываю, он вперёд прет. Идиот, полез под пулемёт. Ну как так можно?
Сашка заглянул другу через плечо. На экране какой-то танк горел, выпуская черный пиксельный дым.
– Скукота, – сказал Сашка. – Пошли на речку?
– Не, жарко. И до речки пилить полчаса. Я тут, в тенечке, нормально.
Они помолчали. Где-то на верхнем этаже хлопнула дверь, и через минуту во двор вышла Мишкина мать. Она несла в руках видавшую виды спортивную сумку, из которой торчал башмак.
– Миша, – строго сказала она. – Поднимайся. Я тебе вещи собрала. Завтра утром едешь.
Мишка поднял голову от телефона и посмотрел на мать так, будто она объявила о конце света.
– Куда? – спросил он, хотя уже понял ответ.
– К деду. В Петуховку.
– Ма-а-ам, – Мишкин голос перешел на противный, тягучий вой. – Ну ма-а-ам. Там же глушь дремучая. Ты чего? У меня тут планы! Мы с пацанами в футбол собирались, у Сашки день рождения через две недели…
– У Сашки день рождения через месяц, – спокойно ответила мать. – И футбол ваш я каждый вечер из окна вижу. Там даже мяча нет, вы в телефоны свои тычетесь. Всё, решено. Дед один, хозяйство у него. Ему помочь надо. И воздух там чистый, а не эта гарь.
– Мам, какой воздух? Там комары размером с воробья! И интернета нет! – Мишка вскочил с лавки, размахивая телефоном как флагом. – Я на девяносто пятом уровне в «Танках»! Понимаешь? Если я две недели не зайду, меня из клана выпрут!
– И правильно, – мать была непоколебима. – Только и знаешь, что в эти танки свои играть. Глаза посадишь. Вон, Сашка, скажи ему.
Сашка пожал плечами. Он всегда был миротворцем.
– Ну, деревня – это не так уж плохо, – осторожно начал он. – Речка, лес…
– Ты сам-то хоть раз в деревне был? – огрызнулся Мишка. – Там речка – лужа с карасями. А лес – через который идти два часа, если автобус не довезет. Там одни пенсионеры живут. Пенсы! Пять семей всего! Меня пацаны засмеют, когда узнают. Они вон кто в Турцию, кто в Египет с родителями. А Мишка Корнеев в Петуховке у деда две недели парился.
Мишкина мать вздохнула. Она стояла с сумкой в руке и смотрела на сына. Рыжий, взъерошенный, с веснушками на носу, он сейчас был похож на воробья, который отбивается от кота.
– Никто тебя не засмеёт, – сказала она устало. – Турция подождёт. А дед ждать не будет. Ему семьдесят пять. Кто ему крышу подлатает? Кто дров наколет?
– Так он же охотник! – не сдавался Мишка. – Он сам здоровый как лось!
– Здоровый, – согласилась мать. – Но не железный. Всё, Миш. Не спорь. Билет я завтра возьму.
Она развернулась и пошла обратно в подъезд, оставив сумку у лавки. Мишка пнул подвернувшийся камешек. Камешек долетел до куста и застрял там.
– Вот так всегда, – буркнул он. – Никто моего мнения не спрашивает.
Сашка молчал, наблюдая за муравьем, который тащил сухую хвоинку по трещине в асфальте.
– А ты чего молчишь? – набросился на него Мишка. – Скажи, что это жесть!
– Это жесть, – послушно повторил Сашка. – Но с другой стороны… может, и правда съездить? Дед у тебя интересный, рассказывает много.
– Рассказывает, – передразнил Мишка. – Про войну, про охоту. Я это сто раз слышал.
Сашка хотел что-то добавить, но в этот момент из окна третьего этажа высунулась его мать.
– Саша! Домой! Ужинать!
Сашка тяжело поднялся.
– Ладно, я пошёл. Завтра увидимся.
Он ушел, а Мишка еще долго сидел на лавке, пиная асфальт и представляя, как будет мучиться две недели в глуши. Он уже видел этот деревенский дом: старый, с крашеными голубыми наличниками, с печкой, которую надо топить, и с запахом сена и сушеных грибов. Раньше, когда он был маленький, ему там нравилось. Бабушка пекла пирожки, дед делал деревянные пистолеты. Но бабушки не стало три года назад. И после этого Мишка был в Петуховке только один раз, на похоронах. А потом как-то закрутилось: школа, друзья, интернет, телефоны. Дед звонил по праздникам, Мишка отвечал односложно и спешил слиться обратно в свою жизнь.
Вечером, лёжа в кровати и уставившись в потолок, Мишка услышал, как мать разговаривает по телефону на кухне.
– Да, теть Вер, – говорила она тихо. – Собрала парня. Завтра в семь утра автобус. А Сашку? Думаете, отпустят? Ну, конечно, если можно, пусть едет. Вдвоём веселее. Да и спокойнее мне.
Мишка приподнялся на локте. Сашку? В Петуховку? Он хотел крикнуть «нет», но передумал. С одной стороны, Сашка – друг. С ним не так тоскливо. С другой стороны, Сашка – это свидетель его позора. Он увидит эту дыру, этих пенсов, деда с его вечными рассказами.
Утром всё решилось само собой.
Мишка проснулся в шесть от запаха яичницы. На кухне суетилась мать. На столе лежали два бутерброда с колбасой, завёрнутые в бумагу.
– Ешь быстро, – скомандовала она. – Через полчаса выходить.
Мишка ковырял яичницу без аппетита.
В дверь позвонили. Мать пошла открывать, и через минуту на кухне появился Сашка. За ним в прихожей маячила его мать с таким же рюкзаком.
– Ну вот, – сказала Мишкина мать, довольно улыбаясь. – А ты боялся. Сашка с тобой едет. Теть Вер отпустила.
Сашка выглядел немного смущённым, но в целом довольным.
– Мать сказала, две недели отдохну от компа, – пояснил он, плюхаясь на табуретку. – А чё, нормально. Порыбачим.
– Ты хоть раз рыбу ловил? – мрачно спросил Мишка.
– Ну... на удочку нет. Но дед твой научит.
Мишка вздохнул. Сопротивляться было бесполезно.
Через полчаса они уже стояли на остановке. Раннее утро было прохладным, солнце только начинало золотить верхушки домов. Подошёл старенький, облезлый пазик. Двери со скрипом открылись.
– Ну, давай, сынок, – Мишкина мать чмокнула его в щёку. – Доедете до поворота на Барабановку, там выйдете. Дальше по просёлочной, дед знает, что вы приедете. Он встретит.
– Мам, он же не знает, мы ж не звонили.
– А я вчера вечером дозвонилась, на стационарный. Сказала, что вы утром выезжаете. Всё, давай, залезайте.
Ребята забрались в автобус. Внутри пахло бензином, старой обивкой и ещё чем-то неуловимо дорожным. Пасмурная тётка в бигудях спала на заднем сиденье, уронив голову на грудь. Дедок в кепке читал газету.
Автобус дёрнулся и покатил по утреннему городу.
Мишка уткнулся в телефон. На экране высветилось сообщение: «Ну чё, Корнеев, счастливо отдохнуть в колхозе. Напиши, как там коровы доятся». Он скривился и убрал телефон в карман.
Сашка смотрел в окно. За стеклом проплывали девятиэтажки, потом частные дома, потом потянулись поля.
– Слушай, – вдруг сказал Сашка. – А твой дед правда на медведя ходил?
Мишка пожал плечами.
– Говорит, что ходил. Но это ж когда было. Щас он старый уже.
– Всё равно круто, – мечтательно протянул Сашка. – Медведь – это тебе не танк на экране. Он живой. Страшно, наверное.
– Страшно, – согласился Мишка. – Спать охота.
Он закрыл глаза и попытался задремать. Автобус мерно покачивало, мотор гудел, за окном проносились берёзы.
Мишка не знал, сколько он проспал. Разбудил его скрежет и глухой стук. Автобус дёрнулся и встал как вкопанный. Сашка рядом открыл глаза и испуганно уставился на Мишку.
– Тпрррууу, – сказал водитель, похожий на летчика из старого фильма, с усами и в кепке с козырьком. – Приехали, орлы.
– Как приехали? – Мишка выглянул в окно. За окном был лес и поле. Никакой деревни.
– Не паникуй, – водитель заглушил мотор. – Перегрелся родимый. Стоим, отдыхаем.
– А долго? – спросил Сашка.
– Пятнадцать минут, – пообещал водитель. – А может, и час. Как пойдёт.
Мишка выругался про себя. Он достал телефон. Связь была, но слабая, одна палочка. Он открыл игру и ткнул Сашку локтем.
– Давай, пока стоим, порубимся.
Сашка кивнул и тоже уткнулся в экран.
Время потекло незаметно. Пятнадцать минут растянулись на час, час на два. Солнце поднялось выше и начало припекать. Пасмурная тётка в бигудях проснулась и начала возмущаться. Дедок в кепке вышел на улицу и присел на травке.
Ребята играли, не поднимая головы. Мишка только краем глаза заметил, как водитель копался под капотом, что-то там крутил, стучал ключом.
Наконец, когда солнце уже перевалило за полдень, мотор чихнул, закашлял и нехотя завёлся.
– По коням! – крикнул водитель. – Залазь!
Автобус тронулся. Но проехал он недолго. Минут через сорок он снова остановился, но уже на какой-то развилке.
– Всё, орлы, – сказал водитель. – Ваша остановка. Дальше пешком. Вон туда, по просёлку.
Ребята вышли. Автобус фыркнул и укатил, оставив их одних посреди дороги. С одной стороны уходила накатанная грунтовка, с другой – едва заметная тропинка, уходящая в лес.
Мишка потянулся за телефоном, чтобы глянуть карту, но экран был черен.
– Сел, – сказал он с досадой. – Дай свой.
Сашка протянул ему свой аппарат. Мишка нажал на кнопку.
– Один процент, – прочитал он. – Блин. Ладно, позвоню маме, скажу, что доехали.
Он набрал номер. В трубке что-то пискнуло, и связь оборвалась. Телефон погас.
– Всё, – развёл руками Мишка. – Нет связи.
Сашка посмотрел на дорогу, уходящую в лес.
– А ты точно помнишь, куда идти?
Мишка кивнул. Он помнил. Раньше, когда он был маленький, они всегда выходили на этом повороте. Дорога шла через лес, потом поле, а там и Петуховка. Полчаса, не больше.
– Пошли, – сказал он. – Успеем до темноты.
Солнце уже не стояло в зените, а начинало клониться к закату, когда ребята вошли в лес. Сначала Мишка бодрился, рассказывал анекдоты и страшилки про лесных духов. Но Сашка молчал, и Мишка постепенно замолчал тоже.
Лес становился гуще. Дорога петляла, и казалось, что они идут по кругу.
– Долго ещё? – спросил Сашка, останавливаясь и вытирая пот со лба.
– Сейчас выйдем, – пообещал Мишка. – Вон там уже светлеет.
Но за поворотом снова был лес. Солнце уже касалось верхушек сосен, когда они наконец увидели вдалеке огонек. Одинокий, жёлтый, он горел в темноте, как маяк.
Огонёк вдалеке прибавил сил. Ноги, которые минуту назад казались налитыми свинцом, сами понесли вперёд. Мишка даже забыл о том, что хотел есть и пить. Сашка, пыхтя, поспевал за ним, то и дело спотыкаясь о корни, которые змеями выползали прямо на дорогу.
– Постой, – выдохнул Сашка, хватая друга за локоть. – Ты глянь.
Мишка остановился и прислушался. Тишина была такая, что закладывало уши. Ни сверчков, ни ночных птиц, ни даже шороха листьев. Будто лес вокруг них замер и притаился. Только где-то далеко-далеко, может быть, за километр, ухнул филин. Один раз и замолчал.
– Жутковато, – признался Мишка. – Раньше я тут ночью не ходил. Днём всегда приезжали.
– А далеко ещё? – спросил Сашка шёпотом. Почему-то говорить громко не хотелось.
– Да вон же огонь. Это деревня. Ща дойдём, там и дед мой. Он нас накормит, спать уложит. У него караси копчёные – пальчики оближешь.
Они пошли быстрее. Но огонёк, который сначала казался совсем рядом, будто отодвигался. Чем дальше они шли, тем дальше он становился. Мишка уже начал думать, что это какое-то наваждение, но потом дорога сделала поворот, и они вышли прямо к околице.
Деревня встретила их тишиной и темнотой. Ни одного фонаря, ни огонька в окнах, только тот самый жёлтый свет, который они видели из леса, горел у крайнего дома. Но это был не фонарь. Свет лился из окна, занавешенного старой тюлью.
Ребята остановились на въезде. Мишка озирался по сторонам и ничего не узнавал. Дома были какие-то не такие. Старые, покосившиеся, с чёрными провалами окон. Некоторые стояли без крыш, и сквозь дыры в потолке было видно звёздное небо.
– Слушай, – Сашка дёрнул Мишку за рукав. – А это точно Петуховка? Что-то она странно выглядит. Как будто тут война прошла.
– Не знаю, – растерянно ответил Мишка. – Я же говорил, тут пять семей всего. Может, они спят уже. Поздно ведь.
– А который час?
Мишка полез в карман за телефоном, но сразу вспомнил, что тот мёртвый.
– Без понятия. Поздно. Пошли к тому дому, где свет. Спросим, как найти деда.
Они двинулись по единственной улице. Под ногами хлюпала грязь, хотя дождя давно не было. Мишка то и дело оглядывался по сторонам, пытаясь найти хоть что-то знакомое. Но всё было чужим. Заборы повалены, калитки висят на одной петле, в палисадниках вместо цветов – высокая крапива в рост человека.
– Миш, – Сашка остановился. – Пошли обратно. Мне тут не нравится.
– Куда обратно? В лес? Ночью? – Мишка покачал головой. – Нет уж. Переночуем тут, а утром разберёмся.
Они подошли к дому с горящим окном. Это была обычная деревенская изба, но в отличие от других, она выглядела жилой. Крыша целая, забор крепкий, во дворе даже собака залаяла, почуяв чужих. Лай был хриплый, старушечий, но всё же живой.
Калитка оказалась не заперта. Ребята зашли во двор. Собака, чёрная лохматая дворняга, гремела цепью у будки, но не злилась, а скорее предупреждала.
Из дома вышел человек. В темноте не разглядеть, но по фигуре – старик. Невысокий, коренастый, в ватнике, накинутом поверх майки.
– Кого там несёт на ночь глядя? – голос у старика был густой, прокуренный.
– Здравствуйте, – Мишка шагнул вперёд. – Мы тут заблудились немного. Ищем дом Василия Матвеича Коровина. Дед мой. Мы из города приехали, автобус сломался, вот и задержались.
Старик подошёл ближе. В свете из окна Мишка разглядел его лицо: седая борода, глубокие морщины, глаза тёмные, внимательные.
– Кого ищете? – переспросил старик.
– Коровина Василия Матвеича, – повторил Мишка громче. – Он тут живёт, в Петуховке. Рыбачит, охотничает.
Старик покачал головой.
– Нет у нас таких, – сказал он. – Я тут всех знаю. Сам всю жизнь прожил. Нет тут никакого Коровина. И Петуховки такой нет.
У Мишки отвисла челюсть.
– Как нет? – выдохнул он. – Это Яшкино, что ли?
– Яшкино, – подтвердил старик. – А вы, ребятишки, видать, с дороги сбились. Петуховка – она в другой стороне, километрах в трёх отсюда, через поле и лесок. Только туда сейчас идти – только ноги ломать. Темно, ни зги не видать.
Сашка и Мишка переглянулись. У Сашки глаза стали круглыми, как у совы.
– Яшкино, – повторил Мишка. – Ни разу не слышал.
– А чего его слышать? – старик усмехнулся. – Деревня как деревня. Маленькая только. Нас тут и осталось – три дома жилых. Остальные бросили, в город поразъехались. А вы, значит, к деду? Ну, дела.
Он почесал бороду, раздумывая.
– Ладно, – решил он. – Ночуйте у меня. Время позднее, по темноте всё равно не дойдёте, только заплутаете. Идите вон в сарайку. Там сено есть, брезент найдёте. Переночуете, а утром я вас на дорогу выведу.
Мишка хотел было отказаться, но Сашка вдруг зевнул так громко и жалобно, что отказаться стало невозможно.
– Спасибо, дед, – сказал Мишка. – А как вас звать?
– Кириллом зовите. Дед Кирилл. Ладно, идите, располагайтесь. Ща картошки принесу. Не с пустым же животом ложиться.
Он махнул рукой в сторону сарая и скрылся в доме. Ребята потопали к сараю. Дверь оказалась не заперта, внутри пахло сухой травой, пылью и ещё чем-то сладковатым, maybe (нужно избегать, заменяем) может быть, дикими яблоками, которые, наверное, лежали где-то в углу.
Сашка нащупал в темноте брезент, расстелил его на сене. Сено было мягкое, пахучее, и так и манило упасть и закрыть глаза.
Через несколько минут в сарай вошёл дед Кирилл. Он нёс в руках две большие картофелины, завёрнутые в газету, и две деревянные ложки.
– Держите, – он протянул свёрток Мишке. – Картошка печёная, горячая. Соль там, в газете. Ешьте да спать ложитесь. Утро вечера мудренее.
Мишка развернул газету. Картошка и правда была горячей, с хрустящей шкуркой, посыпанная крупной солью. Пальцы обжигало, но есть хотелось так, что терпеть не было сил.
– Дед, – спросил Сашка, жуя картошку и обжигаясь. – А позвонить от вас можно? Матери бы сказать, что мы доехали. Она волнуется.
Дед Кирилл посмотрел на потолок, будто видел сквозь доски небо.
– Так ты глянь, милок, – сказал он негромко. – Столбы-то откуда? Нет тут связи. Никогда не было. Лес кругом, глухомань. Утром выйдешь на пригорок, за околицу – там, говорят, можно поймать. А здесь – нет.
Сашка вздохнул, но спорить не стал. Картошка была вкусная, и это немного примиряло с действительностью.
Дед Кирилл постоял ещё немного, глядя, как ребята уплетают ужин, потом кивнул сам себе и вышел. Слышно было, как скрипнула дверь в дом, как загремела цепью собака и затихла.
Мишка доел картошку, облизал пальцы и завернул шкурки обратно в газету.
– Спать охота, – признался он. – Глаза слипаются.
– Ага, – отозвался Сашка, уже лёжа на сене. – Слушай, а как твоего деда зовут? Ну, чтоб утром спросить.
– Василий Матвеич, – ответил Мишка. – Коровин.
– А этого – Кирилл. Дед Кирилл. Добрый дед. Картошкой накормил.
Мишка хотел что-то ответить, но сон навалился внезапно, как будто кто-то выключил свет. Он даже не заметил, как закрыл глаза.
Ночь прошла без сновидений. Просто темнота и пустота, а потом вдруг – яркий свет, бьющий прямо в закрытые веки.
Мишка завозился, попытался повернуться на другой бок, но что-то было не так. Слишком жёстко. И пахло не сеном, а камнем и пылью.
Он открыл глаза.
Солнце стояло высоко. Оно слепило немилосердно, и Мишка заслонился рукой. Он лежал на спине, и под ним была не мягкая подстилка из сена, а плоский серый камень. Большой, размером с диван, нагретый солнцем.
Мишка сел рывком. Сердце заколотилось где-то в горле.
Вокруг шумела степь. Высокая трава, полевые цветы, а вдалеке – берёзовый лесок. Ни домов, ни сарая, ни забора с собакой. Вообще ничего. Только камень, на котором он сидел, и Сашка, который спал рядом, свернувшись калачиком на голой земле.
– Саня, – Мишка потряс друга за плечо. Голос сорвался на хрип. – Саня, вставай.
Сашка замычал, отмахнулся, потом открыл глаза. Несколько секунд он смотрел на Мишку, потом перевёл взгляд на степь, на камень, на свои руки.
– А где... – начал он и замолчал.
Мишка вскочил на ноги. Подошвы обожгло о нагретый камень. Он огляделся. Никаких следов деревни. Только трава, примятая там, где они лежали, и больше ничего.
– Этого не может быть, – сказал Мишка громко. – Мы же были в сарае. Мы ели картошку. Я шкурки в газету завернул.
Он похлопал себя по карманам. В кармане лежала смятая газета. Мишка вытащил её, развернул. Внутри лежали картофельные шкурки, сухие и твёрдые. Он понюхал свои пальцы – пахло картошкой и солью.
Сашка тоже встал. Он был бледный, даже веснушки побледнели.
– Приснилось? – спросил он неуверенно. – Вместе?
– Не знаю, – Мишка смотрел на шкурки в газете. – Если приснилось, откуда это?
Он сунул газету обратно в карман. Ноги дрожали, но надо было что-то делать.
– Пошли, – сказал он. – Дед говорил, Петуховка в трёх километрах. Через поле и лесок. Надо найти.
Они пошли через поле. Сашка то и дело оглядывался на камень, который остался позади. Камень лежал посреди степи одинокий, серый, ничем не примечательный. Обычный валун, каких много в этих местах.
Лесок оказался совсем рядом. Они прошли его за несколько минут, и сразу за деревьями увидели крыши. Знакомые крыши. Мишка узнал их сразу – вот дом тёти Зои, вот бывший магазин, а вон там, у самого леса, дедов дом с голубыми наличниками.
Они почти бегом пересекли поле и влетели во двор. У крыльца стоял дед Василий – высокий, сутулый, в старой рубахе и резиновых сапогах. Он колол дрова, но, увидев ребят, воткнул топор в чурбак и пошёл навстречу.
– Явились, – сказал он без улыбки. – Я уж думал, автобус перевернулся. Мать звонила, волнуется. А у меня телефона нет, позвонить не могу. Где вас черти носили?
Мишка хотел ответить, но вместо этого вдруг сел прямо на траву. Ноги отказали.
– Дед, – сказал он тихо. – Мы такое видели... Такое...
Дед Василий нахмурился, подошёл ближе.
– Вставай, – велел он. – В дом идите. Там расскажете. И карасей поешьте, вон они, на столе.
Но Мишка не мог встать. Он сидел на траве и смотрел на свои руки. На пальцах осталась сажа от костра, которым пекли картошку. Или ему только казалось?
Дед Василий смотрел на ребят и ждал. Он стоял, опершись на дверной косяк, и лицо у него было не сердитое, а скорее озабоченное. Мишка поднялся с травы, отряхнул штаны и шагнул к крыльцу. Сашка плёлся сзади, всё ещё оглядываясь на камень, за которым они ночевали, хотя камня уже давно не было видно за деревьями.
В доме пахло так, как Мишка помнил с детства: сушёными травами, старым деревом, печной золой и ещё чем-то родным, отчего вдруг защипало в носу. На столе в большой миске лежали караси. Копчёные, золотистые, с тёмной блестящей кожицей. Рядом стояла тарелка с хлебом и кружка с солью.
– Садитесь, – дед кивнул на лавку. – Ешьте. А после расскажете.
Мишка сел, но к рыбе не притронулся. В горле стоял ком. Сашка тоже сидел, уставившись в стол.
– Дед, – начал Мишка. – Мы не просто заблудились. Мы... мы такое пережили, что сам не пойму.
– Говори, – коротко велел дед. Он сел напротив, сложил руки на столе. Ладони у него были большие, в тёмных трещинах, с мозолями на каждом пальце.
Мишка глубоко вздохнул и начал рассказывать. Про то, как автобус сломался, как они просидели четыре часа в поле, как пошли пешком, как стемнело, как увидели огонёк. Про деревню, которая оказалась не Петуховкой, а Яшкино. Про деда Кирилла в ватнике, про собаку на цепи, про сарай и печёную картошку.
– Мы ели, дед, – сказал Мишка и полез в карман. – Вот.
Он вытащил скомканную газету и развернул её на столе. В газете лежали картофельные шкурки. Сухие, сморщенные, с крупинками соли.
Дед Василий посмотрел на газету, потом на Мишку. Брови его сошлись к переносице.
– А проснулись мы на камне, – добавил Сашка тихо. – На большом таком, посреди поля. Ни деревни, ничего. Только камень.
– И это, – Мишка ткнул пальцем в газету. – Это осталось. Мы не могли это придумать. Вдвоём – не могли.
Дед Василий взял газету в руки. Долго смотрел на неё, потом отложил в сторону.
– Газета свежая, – сказал он задумчиво. – Прошлогодняя, что ли? Апрельская.
Мишка глянул на дату. Дед был прав – газета была прошлогодней, апрельской. Откуда она взялась у деда Кирилла? Или у них в кармане? Он не помнил, чтобы клал туда газету. Она просто появилась.
– Яшкино, говорите? – переспросил дед. – Дед Кирилл?
– Да, – хором ответили ребята.
Дед Василий встал, подошёл к окну. Долго смотрел на улицу, хотя там ничего не было видно, только забор да куст смородины.
– Слушайте сюда, – сказал он, не оборачиваясь. – Я вам сейчас такое расскажу, что вы, может, и не поверите. Но вы сами видели, так что поверите.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
– Деревня Яшкино была. Лет семьдесят назад. Между Барабановкой и Петуховкой. Маленькая деревенька, дворов двадцать. Жили там люди, работали, детей растили. А в войну, когда немцы наступали, они через те места проходили. И был приказ: деревни, где партизан могли укрывать, уничтожать.
Дед повернулся. Лицо у него было серое, усталое.
– Яшкино сожгли. Вместе с людьми. Стариков, баб, детей – всех. Из пулемётов. А кто прятался в погребах – тех заживо. Никого не осталось. После войны туда никто не вернулся. Место проклятым считали. Говорили, что по ночам голоса слышны, огни горят. Местные за версту обходили.
Мишка почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он посмотрел на Сашку. Сашка сидел белый, как мел.
– А дед Кирилл? – спросил он чуть слышно. – Кто он был?
Дед Василий покачал головой.
– Не знаю. Не помню такого. Может, и жил кто. Но после того, как деревню сожгли... Всех похоронили в братской могиле. Там, где деревня стояла, сейчас пустошь. Только камни остались от фундаментов.
– Мы на камне спали, – сказал Мишка. – На большом, плоском.
– Вот, – кивнул дед. – Это от чьего-то дома камень остался. Может, и от дома деда Кирилла, если он там жил.
В комнате стало тихо. Слышно было, как муха бьётся о стекло.
– А картошка? – вдруг спросил Сашка. – Мы же её ели. Она горячая была. Мы пальцы обожгли.
Дед Василий подошёл к столу, взял одну шкурку, понюхал.
– Картошка настоящая, – сказал он. – Съеденная. Только вот... откуда она взялась?
Он положил шкурку обратно в газету и аккуратно завернул.
– Вы это выбросьте, – посоветовал он. – Нечего с собой таскать.
Мишка хотел что-то сказать, но в этот момент Сашка вдруг полез в карман своих штанов. Лицо у него стало растерянное, потом удивлённое, потом испуганное.
– Что там? – спросил Мишка.
Сашка медленно вытащил руку. На ладони у него лежал гвоздь. Старый, ржавый, чуть погнутый. Такой гвоздь, какими заколачивают сараи – длинный, с большой шляпкой.
– Откуда это? – выдохнул Мишка.
– Не знаю, – Сашка смотрел на гвоздь, как на змею. – Я его не клал. Утром не было. А сейчас... в кармане лежит.
Дед Василий шагнул к Сашке, взял гвоздь, повертел в руках. Лицо у него стало ещё мрачнее.
– Такими гвоздями в Яшкино сараи заколачивали, – сказал он тихо. – Перед самой войной. Я от своей матери слышал. У них в каждой избе такие были. Кованые, сами делали.
Он протянул гвоздь обратно Сашке.
– Выбрось. И не подбирай больше ничего. Понял?
Сашка кивнул. Он вышел на крыльцо, размахнулся и бросил гвоздь далеко в крапиву, что росла у забора. Гвоздь упал, даже звякнул о камень, и затерялся в зелени.
Мишка смотрел на друга и не мог понять одного: откуда у Сашки в кармане взялся гвоздь? Они не заходили в сарай деда Кирилла? Вернее, заходили. Но сарай был старый, деревянный. Может, гвоздь оттуда? Но как он попал в карман? Сашка клялся, что не брал.
Вернувшись в дом, Сашка сел на лавку и уставился в одну точку.
– Дед, – сказал Мишка. – А может, нам всё приснилось? Ну, вместе? Бывает же такое?
Дед Василий усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой.
– Бывает, – согласился он. – Только сны без следов бывают. А у вас вон – шкурки картофельные. И гвоздь.
Он помолчал, потом добавил:
– Я эти места всю жизнь знаю. И скажу вам одно: то место, где вы ночевали, местные обходят. Тридцать лет уже обходят, а то и больше. Потому что чудятся там голоса. И огни горят по ночам. Кто-то говорит, что это болотный газ. А кто-то – что души погибших не могут успокоиться.
Мишка вспомнил огонёк в окне, который они видели из леса. Тот самый, что привёл их в деревню. Он горел, как маяк. А утром не осталось ничего.
– А дед Кирилл... – начал Сашка. – Он же нас кормил. Разговаривал с нами. Если он...
Он не договорил.
Дед Василий сел за стол, налил себе воды из крынки, выпил.
– Не знаю, – сказал он честно. – Может, и был такой дед. Может, и жив ещё кто. Но я вам одно скажу: если в тех местах кого встретите – не ешьте ничего. И не берите. И не разговаривайте долго. Поняли?
Ребята кивнули.
– А теперь давайте звонить матери, – дед встал и подошёл к старому аппарату на стене. – Она уже мне весь телефон оборвала. Я сказал, что вы ещё не доехали. Врать пришлось, чтоб не волновалась.
Мишка взял трубку. Руки дрожали, когда он крутил диск. В трубке раздались длинные гудки, потом щелчок и мамин голос:
– Алло?
– Мам, это я, – сказал Мишка. Голос у него сел, пришлось откашляться. – Мы доехали. Всё нормально.
– Мишка! – мамин голос взлетел на октаву. – Ты где был? Я звонила деду, он сказал, вас нет! Я уже думала...
– Автобус сломался, мам. Долго стояли. Потом пешком шли. Заблудились немного. Но сейчас мы у деда. Всё хорошо.
Он слушал мамины причитания и смотрел в окно. За окном был обычный деревенский день: солнце, пыльная дорога, куры копаются в земле. Ничего не напоминало о ночном кошмаре. Только картофельные шкурки в газете на столе и странный привкус во рту – то ли картошка, то ли дым.
Когда он положил трубку, Сашка сидел всё там же, не двигаясь.
– Сань, – позвал Мишка. – Ты как?
Сашка поднял глаза. В них было что-то странное, будто он увидел то, чего не должен был видеть.
– А помнишь, – сказал Сашка тихо. – Дед Кирилл говорил, что связи никогда не было. Что утром на пригорок надо выйти.
Мишка кивнул.
– А сейчас мы позвонили. По обычному телефону, по проводам. Значит, там, в Яшкино, проводов тоже не было. Столбов не было. Как же он тогда говорил про пригорок? Если там связи нет вообще никогда не было?
Мишка открыл рот и закрыл. Он не знал, что ответить.
Дед Василий, услышав это, подошёл к ним.
– Хватит, – сказал он твёрдо. – Думать об этом не надо. Было и прошло. Живы – и ладно. Ешьте давайте рыбу, пока не остыла. И во двор чтобы без меня ни ногой. Вечером вместе сходим, покажете мне тот камень.
– Зачем? – спросил Мишка.
– Посмотреть надо, – дед нахлобучил кепку. – Место то самое или нет. А то мало ли.
Он вышел на крыльцо и долго стоял там, глядя в сторону леса. Ребята остались в доме. Караси лежали на столе, золотистые и вкусные, но ни Мишка, ни Сашка к ним не притрагивались.
Мишка смотрел на свои руки. На пальцах, у самых ногтей, осталась тёмная полоска – то ли сажа, то ли земля. Он потёр пальцем – не смывалось.
– Сань, – сказал он. – А давай никогда никому не расскажем? Ну, про это.
Сашка кивнул.
– Давай. Всё равно не поверят.
Они сидели и молчали. За окном шумели деревья, где-то лаяла собака, пахло нагретой солнцем травой и копчёной рыбой. Обычный деревенский день. Самый обычный.
Только почему-то до самого вечера Мишке казалось, что от рук пахнет не сеном и не рыбой, а горьким дымом старого пожарища. И когда он выходил на крыльцо, ему всё чудилось, что в той стороне, где они ночевали, кто-то зажигает огонь. Одинокий жёлтый огонёк в тёмном лесу.
Но он не говорил об этом Сашке. И Сашка молчал.
Только перед сном, уже лёжа на дедовой раскладушке, Сашка вдруг спросил в темноту:
– Миш, а как думаешь, он знал? Ну, дед Кирилл? Что он... что его нет?
Мишка долго молчал. Потом ответил:
– Не знаю. Может, и знал. Может, поэтому и кормил. Чтобы мы ушли побыстрее.
– А может, он не злой? – тихо спросил Сашка. – Может, он просто ждал, когда кто-нибудь придёт?
Мишка не ответил. Он лежал и смотрел в потолок, на котором играли тени от уличного фонаря. За стеной тихо покашливал дед Василий, ворочался на кровати. Где-то далеко ухнул филин – точно так же, как вчера в лесу.
Или позавчера?
Мишка уже перестал понимать, когда что было. Время будто сломалось.
Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. И слава богу. Потому что видеть новые сны после сегодняшнего дня ему совсем не хотелось.
Утро в Петуховке было тихим и солнечным. Мишка проснулся оттого, что кто-то ходил по комнате. Открыв глаза, он увидел деда Василия, который собирал в рюкзак какие-то припасы: хлеб, пару луковиц, флягу с водой.
– Вставайте, – негромко сказал дед. – Позавтракаем и пойдём. Покажете мне то место.
Сашка уже не спал. Он сидел на раскладушке, обхватив колени руками, и смотрел в окно. За окном ничего особенного не было – куры, забор, зелёная трава. Но Сашка смотрел так, будто видел там что-то другое.
– Дед, – спросил Мишка, натягивая штаны. – А зачем нам туда идти? Вдруг опять... ну это.
– Затем, – дед затянул рюкзак. – Чтобы вы поняли раз и навсегда: то место есть, а деревни нет. И чтобы больше не думали об этом. Глаза боятся, а ноги ходят. Поднимайтесь.
Завтракали молча. Копчёные караси, вчерашний хлеб, крепкий чай из жестяных кружек. Мишка жевал и смотрел на деда. Тот был спокоен, но в глазах у него Мишка замечал какую-то тревогу. Будто дед знал больше, чем говорил.
После завтрака вышли со двора. Дед шагал впереди, ребята за ним. Дорога шла через огороды, потом через поле, потом уткнулась в лес. Тот самый лес, через который они вчера вышли к Петуховке.
– Дед, – Сашка остановился. – А мы точно туда идём? Мы вчера из леса вышли, а камень был за лесом. С другой стороны.
– Значит, обойдём, – ответил дед, не оборачиваясь. – Лес кругом. Место то самое я знаю. Тропа там есть, старая, ещё довоенная. По ней наши в Яшкино ходили.
Он свернул с дороги и пошёл прямо через траву, туда, где лес начинался густой стеной. Мишка и Сашка переглянулись и пошли следом.
В лесу было прохладно. Солнце пробивалось сквозь листву редкими пятнами. Пахло прелой листвой, грибами и ещё чем-то сладковато-терпким. Дед шёл уверенно, будто знал тут каждую тропинку. А тропа действительно была. Едва заметная, заросшая травой, но если присмотреться – угадывалась.
– По этой тропе до войны в Яшкино за солью ходили, – говорил дед на ходу. – В Петуховке соли не было, а в Яшкино был лавка. И масло там продавали, и спички. Мать моя рассказывала, бывало, пошлют её с подружками – сходите, мол, за покупками. А им только дай, они через лес бегом, там малина, там орехи. Весело было.
Он замолчал и шагал дальше. Мишка слушал и представлял себе девчонок в ситцевых платьях, которые бегут по этой тропе с корзинками. А потом пришли немцы, и никого не осталось.
– Дед, – спросил Сашка, запыхавшись. – А долго ещё?
– Скоро, – ответил дед. – Вон за тем оврагом поляна будет. А за поляной – пустошь.
Они вышли к оврагу. Овраг был глубокий, заросший папоротником и крапивой. Дед ловко спустился по крутому склону, цепляясь за корни деревьев. Ребята полезли за ним. Внизу было сыро, пахло гнилью и холодом. Через овраг был перекинут старый мостик – две жердины, перевязанные проволокой.
– Осторожно, – предупредил дед. – Мост старый, может не выдержать.
Он перешёл первым, ловко балансируя на жердинах. Мишка пошёл следом, стараясь не смотреть вниз, где в темноте поблёскивала вода. Сашка перебирался последним, и когда он ступил на середину, одна жердина хрустнула.
– Ай! – Сашка покачнулся, взмахнул руками.
Мишка рванулся назад, но дед его опередил. Он схватил Сашку за руку и дёрнул к себе. Сашка спрыгнул на землю, а жердина с треском обломилась и упала в овраг.
– Живой? – спросил дед.
– Живой, – выдохнул Сашка. – Спасибо.
– Ладно, – дед вытер пот со лба. – Дальше пешком пойдём, моста больше нет.
Они обогнули овраг и вышли к поляне. Это была большая поляна, вся в цветах и высокой траве. А за ней начиналась пустошь – ровное место, поросшее полынью и бурьяном. Ни одного деревца, ни кустика. Только трава и редкие камни, торчащие из земли.
– Здесь, – сказал дед. – Вот она, пустошь. А вон там, – он показал рукой, – камень. Ваш?
Мишка посмотрел туда, куда показывал дед. Вдалеке, метрах в ста от них, лежал большой серый камень. Тот самый, на котором они проснулись.
– Он, – подтвердил Мишка.
Они пошли по пустоши. Трава здесь была ниже, и под ногами хрустела сухая земля. Мишка заметил, что кое-где из травы торчат обгоревшие брёвна, почерневшие от времени. А в одном месте прямо из земли торчала печная труба, сложенная из красного кирпича.
– Дома были, – тихо сказал дед. – Вот здесь, где мы идём, улица проходила. А там, где труба, – чей-то дом стоял.
Они подошли к камню. Камень был большой, плоский, размером с хороший диван. Нагретый солнцем, он казался уютным, если не знать, что это – остаток чьего-то фундамента.
– Тут и спали, – сказал Сашка, дотрагиваясь до камня. – Вот здесь моя куртка лежала. А тут Мишка.
Дед обошёл камень кругом, внимательно осматривая землю.
– Ничего не находили? – спросил он. – Кроме гвоздя?
– Нет, – ответил Мишка. – Только шкурки картофельные. Но они у меня в кармане были, я их выбросил уже.
Дед кивнул и вдруг наклонился. Он разгрёб траву у самого камня и поднял что-то с земли.
– А это? – он протянул руку.
На ладони у него лежала пуговица. Старая, костяная, с четырьмя дырочками. Такими пуговицами раньше пришивали нательные рубахи.
– Не наша, – сказал Мишка. – У меня таких нет.
– И у меня, – добавил Сашка.
Дед повертел пуговицу в пальцах, потом спрятал в карман.
– Ладно, – сказал он. – Пошли отсюда. Убедились, что место то самое. Больше ничего не трогаем.
Они уже хотели уходить, когда вдруг Сашка замер и прислушался.
– Тихо, – прошептал он. – Слышите?
Мишка прислушался. Сначала ничего не было слышно, кроме ветра и птиц. А потом, откуда-то издалека, донёсся звук. Будто кто-то пел. Женский голос, тонкий и печальный. Слов было не разобрать, только мелодия – тягучая, как плач.
– Что это? – спросил Мишка шёпотом.
Дед стоял неподвижно, лицо его стало серым.
– Ветер, – сказал он хрипло. – Ветер в трубе гудит.
Но никакой трубы рядом не было. Только пустошь, трава и голос, который то приближался, то удалялся.
– Пошли, – дед взял ребят за плечи и почти силком потащил прочь от камня. – Быстро.
Они шли, почти бежали, не разбирая дороги. Голос звучал ещё какое-то время, потом стих. Только ветер шумел в траве.
Они вышли на поляну и остановились, тяжело дыша. Дед оглянулся на пустошь. Та была пуста и спокойна.
– Больше никогда сюда не ходите, – сказал он твёрдо. – Слышите? Никогда.
Ребята кивнули. Мишка смотрел на пустошь и вдруг заметил кое-что странное. Там, где лежал камень, сейчас ничего не было. Камень исчез.
– Дед, – сказал он, показывая рукой. – Камень... его нет.
Дед обернулся. На том месте, где они только что стояли, теперь росла высокая трава. Никакого камня.
– Наваждение, – пробормотал дед. – Или нам показалось.
Но Мишка знал, что не показалось. Они стояли на камне, трогали его руками. А теперь его нет.
– Быстро уходим, – дед зашагал к лесу, почти побежал.
Они снова перебирались через овраг, теперь уже в обход, там, где было мельче. Промочили ноги, но не останавливались. Лес встретил их прохладой и тишиной. Обычный лес, без голосов и наваждений.
Только когда Петуховка показалась вдалеке, они замедлили шаг.
У дедова дома, на крыльце, сидела соседка – баба Нюра, сухонькая старушка в платочке. Она грелась на солнышке и лузгала семечки. Увидев их, она прищурилась.
– Чего это вы из лесу? – спросила она. – Заблудились, что ли?
– Да так, гуляли, – буркнул дед.
Баба Нюра покачала головой.
– Зря вы туда ходили, – сказала она. – Нехорошее место. Я молодым ещё слыхала, что там голоса. Моя мать говорила, что в Яшкине до сих пор по ночам огни горят. И люди пропадали, которые туда совались.
– Не пропадали мы, – ответил дед. – Живы.
– Живы, – согласилась баба Нюра. – А камень-то видали?
Дед промолчал.
– Я видала, – продолжала баба Нюра. – Он всегда на одном месте лежит. А потом утром глядь – а его нет. А вечером опять появится. Нечисто там.
Мишка вспомнил, как камень исчез у них на глазах. Ему стало не по себе.
Они зашли в дом. Дед бросил рюкзак в угол и сел на лавку.
– Чай будем пить, – сказал он. – И чтобы ни ноги туда больше. Я серьёзно.
Они пили чай, молчаливые и задумчивые. Мишка смотрел на свои руки. Пальцы всё ещё пахли дымом, хотя никакого костра сегодня не было.
Сашка вдруг полез в карман. Лицо у него вытянулось.
– Чего? – спросил Мишка.
Сашка медленно вытащил руку. На ладони у него лежал гвоздь. Тот самый, старый, ржавый, который он вчера выбросил в крапиву.
– Откуда? – выдохнул Мишка.
– Не знаю, – Сашка смотрел на гвоздь, как на змею. – Я его выбросил. Вчера. В крапиву. А сегодня... он в кармане.
Дед взял гвоздь, повертел.
– Возвращается, – сказал он тихо. – Значит, не хочет уходить.
Он вышел на крыльцо и далеко забросил гвоздь в поле. Гвоздь упал в траву и пропал.
– Всё, – сказал дед, вернувшись. – Забудьте. Живите дальше. Время лечит.
Но Мишка знал, что не забудет. Ни этот гвоздь, ни голос в пустоши, ни исчезнувший камень. И ещё он знал, что этой ночью ему будет сниться Яшкино. Деревня, которой нет, но которая всё равно есть. Где-то там, за лесом, за оврагом, на пустоши. И дед Кирилл сидит на крыльце и ждёт. Ждёт, когда кто-нибудь придёт к нему в гости.
После того похода на пустошь в доме деда Василия стало тихо. Ребята почти не разговаривали, каждый думал о своём. Дед ходил хмурый, больше обычного курил на крыльце, поглядывая в сторону леса.
Прошло три дня. Мишка и Сашка помогали деду по хозяйству: чистили сарай, носили воду из колодца, пололи грядки с морковкой. Работа отвлекала от мыслей, но стоило остаться одним, как разговор сам собой сворачивал к тому, что случилось.
– Дед Кирилл, – тихо сказал Сашка вечером третьего дня. Они сидели на завалинке, смотрели на закат. – Ты всё думаешь, зачем он нас покормил? Если он... ну, не живой?
Мишка пожал плечами.
– Может, он не знает, что умер? – предположил он. – Ходит себе, живёт, как привык. А мы пришли – он и накормил.
– А камень? Почему он то есть, то нет?
– Не знаю, Сань. Может, это место такое. Граница какая-то.
Они замолчали. Где-то в траве стрекотал кузнечик, пахло вечерней прохладой и цветущим укропом с огорода.
На четвёртый день утром дед Василий разбудил их рано.
– Вставайте, – сказал он. – Пойдём со мной. Кое-что покажу.
Они пошли через огороды, потом мимо заброшенного колодца, потом по тропинке, что вела к старому деревенскому кладбищу. Кладбище было маленькое, огороженное ржавой сеткой. Кресты старые, покосившиеся, некоторые уже упали и заросли травой.
Дед подвёл их к одному холмику, почти незаметному среди буйной зелени. На холмике стоял деревянный крест, тёмный от времени, с едва различимой надписью.
– Читайте, – сказал дед.
Мишка пригляделся. На кресте было вырезано: «Кирилл Матвеевич Коровин. 1900-1943».
– Коровин? – переспросил Сашка. – Как дед Василий?
– Брат моего отца, – глухо ответил дед. – Мой родной дядька. Я его не застал, он до войны погиб. В Яшкине жил, с семьёй. Когда немцы пришли, он жену и дочку в погреб спрятал, а сам с ружьём на крыльцо вышел. Его сразу из автомата. А потом сарай подожгли, и те, кто в погребе сидели... задохнулись.
Мишка смотрел на крест и не мог вымолвить ни слова. Значит, дед Кирилл, который их кормил, который разговаривал с ними, – это дедов брат. Не призрак даже, а родная кровь.
– Почему ты нам сразу не сказал? – спросил Мишка.
– А зачем? – дед тяжело вздохнул. – Вы бы ещё больше испугались. Да и не знал я, что это он. Думал, может, померещилось вам. А после того, как гвоздь вернулся... понял. Место не просто так вас к себе позвало. Оно своих чует. Кровь.
Он помолчал, потом добавил:
– Дядька Кирилл до войны плотничал. Сараи ставил, дома рубил. Гвозди у него всегда были кованые, сам делал. Тот гвоздь, что к Сашке в карман попал, – его работа. Я такие с детства помню.
Сашка машинально похлопал себя по карману. Гвоздя там не было – после того, как дед забросил его в поле, они его больше не видели.
– А сейчас он там? – спросил Сашка, кивая в сторону леса, за которым была пустошь.
– Не знаю, – дед покачал головой. – Может, и там. А может, уже нет. Ты его выбросил, он вернулся. Я выбросил – не вернулся пока. Значит, отстал.
Они постояли ещё немного у могилы, потом дед перекрестился и пошёл обратно. Ребята за ним.
Весь день Мишка ходил сам не свой. Ему всё казалось, что дед Кирилл стоит за спиной, смотрит. Но когда он оборачивался, никого не было.
А вечером случилось то, чего никто не ждал.
Они сидели за ужином, ели уху из свежих карасей. За окном смеркалось. И вдруг в дверь постучали. Тихо так, негромко, три раза.
Дед Василий замер с ложкой в руке. Ребята тоже застыли.
– Кого это несёт? – пробормотал дед и пошёл открывать.
На пороге стоял старик. Невысокий, коренастый, в ватнике, накинутом поверх майки. Седая борода, глубокие морщины, тёмные глаза.
Мишка узнал его сразу. Ложка выпала из рук и со звоном ударилась о пол.
– Дед Кирилл... – выдохнул Сашка.
Старик посмотрел на них, на деда Василия, и улыбнулся. Улыбка была грустная, виноватая.
– Здравствуй, племянник, – сказал он деду Василию. – Прости, что напугал ребятишек. Не хотел я.
Дед Василий стоял белый как мел, вцепившись в дверной косяк.
– Ты... – начал он и замолчал.
– Я, – кивнул старик. – Не бойся. Я не за вами. Я за гвоздём своим пришёл. Потерял я его, видно, когда ребята у меня гостили. А гвоздь тот особенный. Я его для крыльца ковал, последний свой гвоздь. Хочу, чтоб при мне был.
Он говорил просто и спокойно, будто ничего странного не было в том, что мёртвый человек приходит в гости.
Сашка, трясущимися руками, полез в карман. И вытащил гвоздь. Тот самый, ржавый, старый. Откуда он взялся? Ведь днём его не было, Сашка точно знал.
– Вот он, – сказал Сашка и протянул гвоздь старику.
Дед Кирилл взял гвоздь, повертел в руках, спрятал за пазуху.
– Спасибо, – сказал он. – А теперь пойду я. Вы не бойтесь, больше не приду. Попрощаться зашёл.
Он посмотрел на Мишку, на Сашку, на деда Василия.
– Живите долго, – сказал он. – И меня не поминайте лихом.
Он повернулся и пошёл в темноту. Шаги затихли быстро, будто и не было никого.
Дед Василий стоял на пороге, смотрел вслед. Потом перекрестился и закрыл дверь.
– Был? – спросил Мишка шёпотом.
– Был, – ответил дед. – Прощаться приходил. Значит, упокоился теперь.
Они долго сидели молча. Уха остыла, но никто к ней не притронулся.
Поздно ночью, когда уже легли спать, Мишка вдруг спросил в темноту:
– Дед, а почему он именно сейчас пришёл? Почему не раньше?
Дед Василий долго молчал, потом ответил:
– Может, ждал, когда кто-то из своих придёт. Чтобы передать что-то. Или попрощаться. А может, гвоздь этот держал его. Гвоздь в нашем мире остался – и он не мог уйти. А теперь забрал – и всё.
– А картошка? – спросил Сашка. – Мы же её ели. Она настоящая была.
– Картошка – это угощение, – ответил дед. – В последний раз, значит, угостил. Как живых. По-родственному.
Больше в ту ночь не говорили.
Утром Мишка проснулся от запаха блинов. Дед Василий хлопотал у печи.
– Подъём, – сказал он. – Завтракать и собираться. Завтра автобус в город.
– Как завтра? – удивился Мишка. – Мы же только приехали.
– Две недели пролетели, – дед улыбнулся. – Вы и не заметили.
И правда, время пролетело незаметно. Все эти дни, после того как приходил дед Кирилл, они работали, гуляли, ходили на рыбалку. Мишка даже поймал щуку – маленькую, но первую в жизни. И ни разу больше не вспоминали про телефоны и игры. Будто и не было их никогда.
Накануне отъезда они с Сашкой сидели на крыльце. Солнце садилось за лесом, небо горело оранжевым и розовым.
– Думаешь, он правда упокоился? – спросил Сашка.
– Наверное, – ответил Мишка. – Гвоздь же забрал.
– А камень? Тот, на котором мы спали?
Мишка пожал плечами.
– Может, это был его порог. От его дома. А раз он ушёл, и камня больше нет.
Они помолчали. Где-то далеко ухнул филин.
– Страшно было? – спросил Мишка.
– Сначала да, – признался Сашка. – А сейчас... не знаю. Обычный дед. Добрый. Картошкой накормил.
– Копчёные караси у моего деда вкуснее, – усмехнулся Мишка.
– Это да, – согласился Сашка.
Они засмеялись. Легко и свободно, будто гора с плеч свалилась.
Утром дед Василий проводил их до автобуса. Тот самый пазик, на котором они приехали, стоял на остановке, и водитель, похожий на летчика, курил у кабины.
– Ну, бывайте, – дед обнял Мишку. – Матери привет. И на будущее лето приезжайте. Я вас научу сети ставить.
– Приедем, – пообещал Мишка.
Они залезли в автобус. Дед махнул рукой и остался стоять на остановке – сутулый, седой, в своей неизменной кепке.
Автобус тронулся. Мишка смотрел в окно, пока деревня не скрылась за поворотом. Петуховка, пять семей, дед, караси, запах сена. И Яшкино, которого нет.
Он полез в карман за платком – в носу защипало от чего-то. И вдруг нащупал что-то твёрдое.
Мишка вытащил руку. На ладони лежала пуговица. Старая, костяная, с четырьмя дырочками. Такая, какую дед нашёл у камня.
– Сашка, – позвал он тихо.
Сашка посмотрел на пуговицу и покачал головой.
– Не наша, – сказал он. – Не брали мы её.
Мишка сжал пуговицу в кулаке. Хотел выбросить в окно, но рука не поднялась. Подумал и сунул обратно в карман.
– На память, – сказал он. – Всё-таки родственник.
Сашка кивнул.
Автобус катил по дороге, за окном мелькали поля, леса, деревни. Обычная дорога. Обычное лето.
Только Мишка знал, что где-то там, за лесом и оврагом, есть пустошь. И что по ночам там загорается одинокий огонёк. Может, это дед Кирилл зажигает свет в своём доме. А может, просто болотный газ.
Но Мишка в болотный газ не верил.