Эту историю мне рассказал Григорий, когда мы ждали электричку до дачи. Мы на неё опоздали — потому что он трижды начинал и останавливался. Сорок два года ему тогда было, руки крепкие, загорелые, пальцы желтоватые от сигарет. Он сказал: в декабре восемьдесят девятого ему выписали тринадцатую зарплату — обычную, по стажу. А за неделю до того он отказался от всего, что ему предлагали сверх неё. И от кое-чего поважнее.
Потом закурил и сказал: «Давай по порядку».
Весна восемьдесят девятого, Ташкент. Григорий стриг в государственной парикмахерской на Пушкинской. Работа ровная: мужские стрижки, детские, иногда — укладка жене какого-нибудь начальника. План, очередь, прейскурант на стене. Кресло у окна — его, уже восемь лет как его.
В подъезде пятиэтажки, где Григорий жил с женой, этажом выше поселился Степан — инструктор райкома, сорока пяти лет, переведённый из Ферганы. Сталкивались на лестнице, кивали. Жена Григория вешала простыни на балконе, жена Степана — рядом, на соседних верёвках. Полтора метра воздуха между балконами. Иногда перекидывались парой слов о погоде.
Степан заглянул в парикмахерскую в апреле. Без очереди, мимо трёх человек на стульях.
— На минутку, Гриш. Только виски подровнять.
Григорий подровнял. Степан поднялся из кресла, оставил пятёрку сверх прейскуранта и хлопнул его по плечу.
— Мы же соседи, Гриша. Соседям не отказывают.
Григорий убрал пятёрку в карман халата. Пять рублей — не деньги и не взятка. Просто благодарность. Так ему тогда казалось.
Через месяц Степан привёл замдиректора горторга. Крупный мужчина, лысеющий, с запросом: стричься только у Григория и только после рабочего дня, когда зал пустой.
— Человек занятой, — объяснил Степан. — Днём никак. Ты ж понимаешь.
Григорий остался на два часа дольше. Замдиректора ушёл довольный. А через три дня жена Григория достала из сумки палку финского сервелата и банку растворимого кофе.
— Сказали — от друзей Степана, — она поставила банку на стол. Кофе пах так, как в магазинах давно ничего не пахло.
— Ну, угостили. Что я, выброшу? — сказал Григорий.
Жена промолчала. Нарезала колбасу тонко, на четверых — дочка просила бутерброд с собой в школу. Григорий жевал и думал, что механику он понимает. Но колбаса настоящая, а на прилавках — синие куры да килька в томате. Он доел и больше об этом в тот вечер не думал.
К осени Григорий стриг уже четверых «людей Степана». Все — после смены, все без записи. Кто-то оставлял трёшку сверху, кто-то — просто «спасибо, Гриша, ты мастер». Парикмахерская закрывалась в семь, Григорий уходил в девять.
Иван Палыч, заведующий парикмахерской, тихий человек, шестидесяти с лишним лет, — однажды задержался допоздна. Зашёл в зал и увидел, как Григорий закрывает на час позже положенного. Разноса не устроил. Сел на стул для ожидающих, сложил руки на коленях.
Григорий мыл ножницы под краном. Иван Палыч заговорил — ровно, без нажима.
— Я в семьдесят восьмом стриг жену первого секретаря. Думал — вот удача. А потом от меня потребовали список клиентов. Не потому что следят, Гриша. А потому что ты становишься им нужен. А нужный человек — это человек, который не может отказать.
Григорий вытер ножницы полотенцем. Убрал в чехол.
— Гриша, ножницы у тебя в руках. Но ты уже стрижёшь не по своей воле.
Григорий кивнул. И продолжил всё как было. Потому что Степан уже пообещал содействие: в райкоме решалось, кому из мастеров дадут рекомендацию на тринадцатую зарплату в повышенном размере. Григорий работал двенадцатый год. Ему положено. Но «положено» и «получишь» — слова из разных словарей.
Тут надо пояснить про тринадцатую. В декабре советским работникам выплачивали годовую премию — ту самую «тринадцатую зарплату». Размер зависел от стажа и оценки начальства. Для парикмахера с двенадцатилетним стажем это могли быть полтора-два оклада — сумма, на которую семья планировала крупную покупку: зимнее пальто жене или отложить на отпуск. Рычаг Степана работал не потому, что премия была огромной, — а потому, что рекомендацию для её начисления давал тот, на кого Степан мог повлиять.
Ноябрь. Степан попросил о новом — прийти к нему домой, подстричь гостя из Москвы.
Григорий собрал инструменты в сумку, поднялся на этаж, позвонил в дверь. Квартира Степана: обои в цветочек, отстающие в углу за шкафом. Стол накрыт — бутылка, нарезка. Гость оказался проверяющим из ЦК, в Ташкенте с инспекцией. Немолодой, седоватый, в хорошей рубашке.
— Лучший мастер города, — представил Степан. — Мой друг.
Григорий стриг. Степан и гость обсуждали кадровые перестановки — при нём, как при мебели. Кто уйдёт, кого подвинут, где откроют кооператив. Григорий слышал каждое слово и молчал.
Потом Степан упомянул Ивана Палыча. Парикмахерскую на Пушкинской хотят передать кооператорам. Заведующего — на пенсию.
— Палыч — человек советский, поймёт. А Гриша вот — он останется, ему кооператив и возглавит, — сказал Степан и подмигнул Григорию в зеркало.
Григорий достриг, взял деньги. На лестнице Степан догнал его, сунул в руку сложенный лист.
— Глянь на досуге.
Григорий убрал бумагу в карман и пошёл к себе.
Поздний вечер, кухня. Григорий достал из кармана сложенный вчетверо лист.
Проект заявления на имя председателя райисполкома: парикмахерскую на Пушкинской перевести в кооперативную форму, руководителем назначить Г. Н. Астахова. Внизу — строчка для подписи Григория. Рядом карандашная приписка рукой Степана: «Подпиши и занеси. Тринадцатую выбьем двойную.»
Григорий перечитал. Сложил. Развернул снова. Бумага шуршала тихо, как что-то живое. За окном прогудел трамвай с Пушкинской — поздний, почти пустой. На столе стояла жестяная банка из-под того самого кофе. Кофе кончился неделю назад, а банку жена не выбросила — хранила в ней нитки. От жестянки ещё тянуло чем-то горьковатым, кофейным, уже выдохшимся.
Всё было аккуратно. Он получает кооператив. Степан получает своего человека. Иван Палыч получает пенсию, о которой не просил. Вся цепочка услуг и благодарностей, выстроенная за восемь месяцев, — от пятёрки на чай до палки сервелата и банки кофе — вела сюда.
Жена вошла на кухню, поставила чайник.
— Что там?
— Он мне не кооператив предлагает, — сказал Григорий. — Он мне Палыча предлагает продать.
Жена посмотрела на бумагу. Потом на него. Ничего не сказала. Чайник зашумел.
Утром Григорий поднялся на этаж. Позвонил. Степан открыл — в майке, бритый, улыбающийся. Протянул руку.
Он протянул руку — а Григорий не пожал.
Положил сложенный лист на тумбочку у двери.
— Без меня, Стёпа.
И пошёл вниз по лестнице. Не оборачиваясь.
Тринадцатую зарплату Григорию всё-таки выписали — обычную, по стажу, без надбавки. Иван Палыч доработал до лета девяностого, потом парикмахерскую действительно перевели в кооператив, но без Григория. Степан больше не здоровался на лестнице. Бельё их жёны по-прежнему сохло рядом, на соседних верёвках, — только теперь между балконами стало тихо.
Григорий затянулся, бросил окурок в урну на платформе и сказал: странное дело — руку я ему тогда не пожал, а ладонь помню до сих пор. Тёплая была.
Электричку мы так и пропустили. Следующая была через сорок минут. Мы молчали и ждали.
А как бы вы поступили на месте Григория — взяли бы готовый кооператив, зная, что вашего наставника уберут, или отказались, понимая, что второго шанса не будет? Расскажите в комментариях — может, у вас была похожая история, когда услуга оказалась дороже, чем выглядела.