Автор воспоминаний - Николай Фёдорович Щукин из села Красногорка Омской области.
«Мой родимый край – Орловщина. Сорок первый год, война, мне тогда было одиннадцать лет. В деревне школа на четыре класса закрылась, учительница добровольно ушла воевать. Отец и старшие братья были призваны на фронт, а брат Иван, 1924 года рождения, и я пасли колхозный скот, молодняк.
Так как к концу года враг стал быстро приближаться, то наш скот погнали в тыл. Нас отделяли от немцев всего 80 километров. Весь ноябрь и часть декабря 1941 года шло сплошное отступление по большаку: гремели повозки, мычал скот, через деревню бежали наши красноармейцы, и группами, и поодиночке, кое-кто и без оружия. Они говорили, что вышли из окружения. Некоторые просили покушать, а большинство закурить, мы делились, чем было. Кто из них командир, понять было невозможно. Помню, женщины говорили им вслед: «На кого нас бросаете?» В ответ: «Мамаши, мы обязательно вернемся!»
В деревне паника, испуганные женщины только и говорят о том, что будет дальше. Все руководство скрылось, на колхозном дворе люди начали делить лошадей, каждый хотел взять какую получше. Помню, две колхозные активистки покололи друг друга вилами. Лошадей кое-как поделили: одна лошадь на два двора. Брат Иван с соседом поймали старого мерина, а ни сбруи, ни телеги не досталось.
Где-то 10-15 декабря в деревне появилась немецкая разведка, у взрослых пытались узнать, кто коммунисты и где они находятся, выявили семью председателя. Помню, приехали к ним два немца на русской полуторке, забрали двух поросят и все спрашивали, где их муж и сын. Числа 20-го после полудня деревню начала заполнять немецкая воинская часть: машины, фургоны, орудия, солдаты. Они раскрыли магазин. Мы с пацанами побежали туда, а там осталась только синька в бочках. Мы все перемазались – немцы подняли нас на смех и кричали: «Рус свинья!»
Пехота фашистов: немцы, итальянцы, австрийцы, финны – разместились по хатам и начали грабить. Несут гусей, уток, мед… Потом взялись за мать: «Матка, щипать, жарить!» Мать было отказывается, а те сразу: «Коммунист, пук-пук, жрать надо!» Матери и старшей сестре пришлось для них готовить. У печки немцы трясли со своих рубах вшей, которые ползали кучами.
Возле нашего дома встал фургон, управлял им злой финн. У нас в бочке была рожь, и он все выгреб и скормил паре своих лошадей. Однажды мать крикнула ему, чтоб не брал рожь, - он схватил ее за плечи и ударил головой о стену. Она присела и целые сутки не вставала, а что ему – у него ведь автомат на груди! Брат Иван сказал: «Терпи мам, вот наши придут – призовут меня, я буду мстить за все». Так и случилось, но у города Гомеля командир минного расчета сержант Иван Федорович Щукин был тяжело ранен. Брат не проснулся от наркоза в лазарете…
Я тоже отомстил как мог: снял у фургона с дышла ремень и спрятал в снегу. Без него не запряжешь, не поедешь. Злился финн долго, но где-то нашли цепь, применили ее вместо ремня. А к нам не придирались.
Оккупация деревни продолжалась. Те, кто был обижен на председателя, сразу предали его, сказав немцам, что он где-то в деревне скрывается. Председатель прятался на краю деревни в доме деда Егора – на чердаке за сеном. Но фашисты его все же не нашли. Семью председателя взяли под ружье и каждый день допрашивали. Жене председателя удалось сбежать – через несколько отца председателя повесили у всех на глазах.
25 декабря всю деревню выгнали из домов и собрали у здания школы. Объявили, что нас повезут в Германию, а тех, кто будет сопротивляться, расстреляют. В наш районный центр Новосиль согнали народ из десяти окрестных деревень, и стар и млад. И тут наша авиация начала налет на Новосиль: они не знали, что здесь есть и свои люди. Началась паника, были прямые попадания в дома, гибли люди. Мы побежали. Немцы преследовали нас, но многим удалось скрыться.
Дня через три мы вернулись назад. По пути видели, как догорают сожженные немцами деревни. Погреемся у пожарища – и дальше в дорогу. Подошли к своей деревне, видим: все покрыто дымкой, это тлели несгоревшие деревяшки. Из ста тридцати деревенских домов сгорели сто, в том числе и наш. Подвалы были раскрыты – все померзло, скот и лошади постреляны.
Жили зимой по квартирам по сто человек, а летом – в сгоревших стенах, у печки. Мама, я, сестра Шура и младшая Женя опухали от голода и простуды.
С 1942-го по август 1943 года жили в прифронтовой полосе, всего лишь в 15 километрах от передовой. Наши солдаты эвакуировали людей, так как местность являлась запасной линией обороны на случай прорыва, но мы, пацаны, все равно прорывались в село по траншеям, чтобы добыть кусок сухаря и покормить матерей и сестер. Эвакуировали нас где-то за десять километров – там тоже голод, военные склады часто бомбили немцы, и мы наблюдали воздушные бои. Бегали к орудиям и подносили тяжелые снаряды.
Летом 1942 года в двух домах организовали медсанбат: везут раненых, сгружают на землю, их много, лежат, стонут. Хирурги не успевают всех принимать. Моя старшая сестра Шура помогала врачам, относила в яму отрезанные руки и ноги. А мы, пацаны, отгоняли мух, поили солдат водой или просто мочили губы. За это нам давали гречневую кашу, так как умершим каша была не нужна… Прооперированных раненых самолетами-кукурузниками отправляли в тыл – в Елец и Липецк. Сорок человек умерли в этом лазарете, их привезли с передовой уже полуживыми. Да разве можно описать, что пережито, война была для всех страшным горем – и для воевавших, и для тех, кто находился в тылу…
Написал, как мог, о своей деревне и семье».