— Одна? — мать переспросила так, будто Катя сказала что-то на иностранном языке.
— Одна, — подтвердила Катя и взяла с тарелки кусок хлеба, потому что надо было куда-то деть руки.
Галина Петровна сидела напротив и смотрела на неё. Не с возмущением — с таким тихим непониманием, которое хуже любого скандала.
— В Сочи, — добавила Катя. — На десять дней. В марте.
— В марте у нас холодно ещё.
— Там теплее.
Мать встала, отнесла свою чашку к раковине, постояла спиной. Катя ждала продолжения. Продолжения не последовало — и это тоже был ответ.
Ехала домой на автобусе и думала: ну и всё. Сказала — и хорошо. Билет куплен три недели назад, отель оплачен, заявление на отпуск подписано. Всё. Осталось просто дождаться марта.
До марта было ещё пять недель.
Телефон зазвонил во вторник вечером, когда Катя разбирала рабочие бумаги.
— Катюш, это тётя Рая. Ты не занята?
Тётя Рая никогда не звонила просто так. Это знали все, включая саму тётю Раю.
— Привет, — сказала Катя. — Нет, не занята.
— Ну как ты вообще? Что-то не видно тебя давно. Мы с мамой вчера разговаривали, она говорит, ты куда-то уезжаешь?
— В Сочи. В марте.
— Одна?
Второй раз за три дня один и тот же вопрос с одной и той же интонацией.
— Одна, тёть Рай.
— Ну не знаю, — протянула тётя Рая таким голосом, каким говорят "я всё знаю, но промолчу". — Дело твоё, конечно. Просто мама переживает. Ты же понимаешь — она одна, папы нет, Лёша со своей семьёй занят. А тут у неё в марте ещё и врач этот.
Катя остановилась.
— Какой врач?
— Ну к терапевту плановый приём. Она разве не говорила? Давление у неё последнее время, Катюш. Я думала, ты знаешь.
Катя не знала. И она была совершенно уверена, что если бы она не купила этот билет, то и про давление, и про терапевта она бы не услышала ещё очень долго.
— Тёть Рай, к терапевту она может дойти сама. Или ты с ней сходи.
— Ну я могу, конечно, — обиделась тётя Рая. — Я просто говорю. Информирую.
После разговора Катя ещё минут десять сидела с телефоном в руках. Потом написала Наташе: «Началось».
Наташа ответила быстро: «Что конкретно?»
«Тётя Рая позвонила. Сообщила про давление у мамы. Которое никто не упоминал до сегодняшнего дня».
«Катька. Это классика. Ты всё делаешь правильно. Не сдавай билет».
Катя убрала телефон и вернулась к бумагам. Но сосредоточиться уже не получалось.
Лёша написал в семейный чат в среду, в половине восьмого утра, когда Катя ехала на работу.
«Кать, ты серьёзно в марте уезжаешь? Мы с Иркой думали, ты с детьми побудешь на той неделе, пока у нас запара».
Катя прочитала сообщение на светофоре. Ничего не ответила.
Через двадцать минут пришло голосовое от Ирины. Катя послушала в обеденный перерыв, выйдя на улицу. Голос у Ирины был усталый и немного обиженный — та интонация, которую Катя знала хорошо, потому что слышала её последние четыре года.
«Кать, ну я понимаю, что ты имеешь право отдыхать, никто не спорит. Просто у нас дети маленькие, Лёша сейчас работает без выходных, я тоже не высыпаюсь. Некоторые могут себе позволить взять и уехать, а некоторые не могут. Это просто обидно немного. Ты же понимаешь».
Катя удалила сообщение.
Вечером позвонила Наташе.
— Ты слышала когда-нибудь, чтобы кто-то из них спрашивал тебя, высыпаешься ли ты? — сказала Наташа вместо приветствия, она уже была в курсе.
— Нет.
— Или интересовался, как ты вообще живёшь? После развода?
— Лёша спросил один раз. Сказал: "Ну ты держишься?" Я сказала "да". Он сказал "молодец" и переключился на футбол.
Наташа помолчала.
— Катька, ты два года живёшь на автопилоте. Ты им помогаешь, подстраиваешься, всегда на месте. Первый раз за всё это время ты сделала что-то для себя. И они не могут это переварить. Потому что это неудобно.
— Я понимаю, — сказала Катя.
— Не сдавай билет.
— Я уже смотрела условия возврата. Сорок процентов штраф.
— Слава богу, — сказала Наташа. — Значит, меньше соблазна.
Катя засмеялась — первый раз за несколько дней.
Мать пришла в субботу, без звонка.
Катя открыла дверь и увидела её с пакетом в руках — там были яблоки и домашние котлеты в контейнере. Галина Петровна никогда не приходила с пустыми руками. Это тоже был язык, который Катя выучила давно: еда вместо разговора, еда вместо объятий, еда вместо всего, о чём трудно говорить напрямую.
— Проходи, — сказала Катя.
Они пили чай. Мать смотрела на кухню, на окно, на Катины руки. Пауза тянулась.
— Я не запрещаю тебе ехать, — сказала наконец Галина Петровна. — Ты взрослая. Я понимаю.
— Но? — сказала Катя.
— Никакого "но". Просто говорю.
Катя знала эту конструкцию наизусть. "Я не запрещаю" — это не согласие. Это аккуратно упакованное несогласие, к которому нельзя придраться, потому что формально всё правильно.
— Папы уже три года нет, — продолжила мать. — Я привыкла, не жалуюсь. Но одной тяжело иногда. Ты же понимаешь.
— Понимаю, — сказала Катя.
— Лёша занят. У него своя семья, дети. Ирочка хорошая, но она не обязана.
— Мам. — Катя поставила чашку. — Ты хочешь сказать мне что-то конкретное?
Мать посмотрела на неё. В этом взгляде было что-то, что Катя не умела правильно назвать. Не злость, не упрёк — скорее что-то старое, усталое, то, что копится годами и однажды выходит вот так, за чаем на маленькой кухне.
— Нет, — сказала Галина Петровна. — Ничего конкретного. Ешь котлеты, пока тёплые.
После того как мать ушла, Катя открыла ноутбук. Нашла условия возврата билета. Прочитала. Сорок процентов. Потом нашла подтверждение бронирования отеля — там была другая история, невозвратный тариф. Закрыла всё это и пошла делать себе ещё чай.
Она стояла у окна и смотрела на улицу. Февральский вечер, фонари, редкие прохожие. Думала о том, что мать пришла не за котлетами. Пришла потому, что не умеет говорить прямо — ни о том, что ей одиноко, ни о том, что она злится, ни о том, что боится остаться без привычной опоры. Катя это знала. И именно поэтому было труднее всего.
Но билет она не стала сдавать.
Наташа позвонила сама в воскресенье — и начала разговор не с приветствия.
— Слушай, а ты знала, что Лёша с Ириной на майские летят?
Катя остановилась посреди комнаты.
— Куда летят?
— В Турцию. Путёвка куплена, отель четыре звезды. Алинка мне сказала — ну ты Алинку знаешь, она со школы с Иркой дружит. Говорит, они ещё в январе взяли, со скидкой по раннему бронированию.
Катя молчала.
— Кать?
— Слышу.
— Ты не знала.
— Нет.
— А они тебе что, написали — "мы рассчитывали, что ты с детьми побудешь". То есть они уже знали, что уедут. И знали, на кого оставят детей. И при этом твои десять дней в марте — это эгоизм.
Катя села на диван.
Она прокручивала в голове голосовое от Ирины: некоторые могут себе позволить, а некоторые не могут. И Лёшино сообщение в чате. И интонацию, с которой это всё было сказано. А под этим — путёвка в Турцию, купленная в январе, о которой никто ничего не говорил.
— Это другое, — сказала она вслух — не Наташе, просто так. Теми словами, которые Лёша скажет, когда она спросит.
— Что? — не поняла Наташа.
— Это он так скажет. Что это другое.
— Конечно. Потому что это всегда другое, когда касается их.
Катя не стала устраивать разбор в тот же день. Позвонила Лёше в понедельник вечером — спокойно, как будто просто так.
— Лёш, вы с Ириной на майские что-нибудь планируете?
Короткая пауза. Совсем короткая, но Катя её поймала.
— Ну, мы думаем куда-нибудь съездить, — сказал Лёша. — Ещё не решили точно.
— Ясно, — сказала Катя. — Просто интересовалась.
Повесила трубку.
Решили в январе. Сказали "ещё не решили". В этом тоже был язык, который она знала — только теперь слышала его немного по-другому.
Мать позвонила в четверг и позвала всех на ужин в воскресенье. Формулировка была стандартная: "давно все вместе не собирались". Катя знала, что это неправда — три недели назад они виделись на дне рождения племянника. Но пришла.
Тётя Рая была уже там, когда Катя приехала. Сидела в большой комнате с видом человека, который пришёл не просто поесть. Ирина возилась с детьми в соседней комнате, Лёша стоял на кухне и помогал матери — то есть стоял рядом и изредка что-то отвечал на её вопросы.
Сели за стол. Первые минут двадцать говорили ни о чём: дети, погода, у соседки что-то случилось с трубой. Потом тётя Рая поставила локти на стол и сказала с той интонацией, которая всегда означала начало монолога:
— Вот смотрю я на молодёжь сейчас. Всё для себя, всё для себя. Мы вот так не жили. У нас семья была на первом месте. А сейчас — кто в отпуск, кто куда. Семья побоку.
Лёша смотрел в тарелку. Ирина аккуратно нарезала детям мясо. Мать молчала.
Катя подождала секунду. Потом сказала — спокойно, негромко, глядя на Лёшу:
— Лёш, вы с Ириной на майские куда летите?
Тишина получилась настоящая. Такая, в которой слышно, как за окном проезжает машина.
Тётя Рая открыла рот и закрыла.
Ирина перестала двигать вилкой.
Лёша поднял взгляд от тарелки — медленно, как человек, который хочет выиграть время.
— Это другая ситуация, — сказал он.
— Объясни, — сказала Катя.
— Ну. У нас дети. Нам труднее выбраться. Это редкость. А ты...
— А я что?
Лёша не ответил. Взял хлеб. Ирина начала что-то говорить детям, переключая внимание в их сторону.
— Раечка, налить тебе ещё? — сказала мать тёте Рае.
Тётя Рая кивнула. Тема закрылась — не потому что была исчерпана, а потому что её задушили молча, привычным способом: переключились, сделали вид, что ничего не было.
Катя доела, поблагодарила мать за ужин и встала.
— Уже уходишь? — сказала тётя Рая.
— Да, завтра рано вставать.
Мать вышла проводить её в прихожую. Помолчала, пока Катя надевала куртку.
— Ты зря так, — сказала она тихо.
— Как "так", мам?
— При всех.
Катя застегнула молнию.
— Он тоже при всех писал мне в чат.
Мать не нашла что ответить. Катя поцеловала её в щёку и вышла.
На улице был март — уже не злой, но ещё не тёплый. Такой промежуточный март, когда снег уже грязный и некрасивый, но земля под ним ещё не проснулась. Катя шла к остановке и думала о том, что за столом сейчас, наверное, тишина. Или тётя Рая уже нашла другую тему. Или Лёша что-то говорит Ирине вполголоса.
Она достала телефон. Открыла бронирование отеля. Посмотрела на даты: 14–24 марта. Двенадцать дней.
Убрала телефон.
Следующие несколько дней были тихими. Никто не звонил. В чате было молчание. Катя работала, разбирала квартальный отчёт, готовилась к отпуску. Передавала дела коллеге, объясняла, что где лежит, составляла список задач на период её отсутствия.
Это была обычная рабочая неделя. Но что-то в ней было другим — Катя не сразу поняла что. Потом поняла: она не ждала звонка. Обычно в голове сидело это фоновое ожидание — кто позвонит, что скажет, надо ли будет объясняться. Сейчас этого не было.
В пятницу написал Лёша. Не в чат — личным сообщением.
«Кать, ты обиделась?»
Катя прочитала. Подумала. Написала: «Нет».
Лёша написал: «Ну и ладно. Хорошего отдыха».
Не "прости". Не "я понял". Просто — "ну и ладно". Катя отложила телефон и вернулась к отчёту.
Вечером позвонила Наташа.
— Ну как ты?
— Нормально. Лёша написал "хорошего отдыха".
— Великодушно, — сказала Наташа.
— Я серьёзно — не злюсь. Устала немного, но не злюсь.
— А мама?
— Молчит.
— Это хороший знак или плохой?
— Не знаю, — сказала Катя. — Но я лечу через неделю. Так что, наверное, уже неважно.
Мать позвонила за два дня до вылета.
Катя увидела вызов и несколько секунд смотрела на экран — не потому что не хотела брать, а потому что не знала, к чему готовиться.
— Привет, — сказала она.
— Привет. — Голос у матери был обычный. Не холодный и не нарочито тёплый — просто обычный. — Ты когда вылетаешь?
— В пятницу. Рано, в шесть утра.
— Понятно. — Пауза. — Я к врачу иду с Раей. Мы ещё на той неделе договорились. Так что ты не думай.
Катя помолчала.
— Ты мне специально не сказала тогда, что вы с тётей Раей договорились?
Мать не ответила сразу.
— Ну. Не сказала. Думала — вдруг ты передумаешь сама.
Вот оно.
Не злой умысел, не интрига. Просто логика, в которой Катя была чем-то вроде страховки, запасным вариантом, который всегда можно подтянуть, если надавить правильно. Не потому что мать плохая. Просто так было всегда — и всегда работало.
— Я не передумала, — сказала Катя.
— Я уже поняла, — сказала мать.
Ещё одна пауза. Потом — совсем коротко, как будто нехотя:
— Ладно. Купи там что-нибудь, если понравится что.
Это не было "счастливого пути". Но это тоже было что-то.
— Куплю, — сказала Катя.
В пятницу она встала в четыре утра. За окном было темно, город спал. Катя умылась, выпила кофе стоя, у окна, глядя на пустую улицу. Проверила документы — три раза, хотя знала, что всё на месте. Чемодан был собран ещё с вечера.
В аэропорт поехала на такси. Водитель не разговаривал, только радио негромко — Катя не слушала, смотрела в окно. Мимо проносились ранние фонари, редкие машины, строительные заборы с рекламой.
В аэропорту было людно — ранний рейс, но людей много. Семьи с детьми, командировочные с небольшими сумками, пара пожилых туристов с огромными чемоданами. Катя прошла регистрацию, сдала багаж, прошла контроль. Нашла кафе, купила ещё кофе — второй за утро — и села у большого окна.
Телефон лежал в кармане. Она не тянулась к нему каждые пять минут, как обычно.
Никто не написал с утра. Ни Лёша, ни тётя Рая. Мать — тоже нет. Катя подумала об этом — и поняла, что не чувствует обиды. Если бы написали — тоже хорошо. Не написали — тоже хорошо.
Где-то за спиной смеялся ребёнок. Объявили посадку на другой рейс — в Москву. Светало: небо за окном из чёрного стало тёмно-синим, потом серым, потом где-то на горизонте появилась тонкая полоска — не розовая ещё, просто чуть светлее.
Катя держала стакан с кофе и думала — не о море, не об отеле, не о том, что её ждёт там. Думала о том, что год назад в это же время она бы уже трижды объяснилась, дважды извинилась и, возможно, сдала бы билет. Не потому что хотела — просто потому что так проще, так привычнее, так не надо никому ничего доказывать и никто не смотрит на тебя с тем тихим укором, который труднее переносить, чем прямой скандал.
Она вспомнила, как купила этот билет. Февральский вечер, она сидела с ноутбуком, просто смотрела цены — без особой цели, просто так, как иногда смотришь на то, что тебе не нужно. И вдруг увидела эти цифры, и что-то в ней сказало: возьми. Не "подумай", не "посоветуйся", не "посмотри, как все отнесутся". Просто — возьми.
И она взяла.
Объявили посадку на Сочи. Катя допила кофе, встала, забросила стакан в урну. Достала посадочный талон. Встала в очередь.
Телефон всё ещё молчал.
Она не стала его проверять.
Катя села у иллюминатора и посмотрела на город внизу - серый, утренний, чужой уже. Телефон завибрировал. Мама. Катя посмотрела на экран и не стала брать трубку. Самолёт оторвался от земли. А в это время дома происходило то, о чём Катя даже не догадывалась. И это изменит всё. Читать 2 часть...