Вступление, или Трагедия мелкая, но обидная
Всю сознательную жизнь я ненавидел воскресное утро. Нет, не потому, что завтра на работу — с работой у меня, слава богу, всегда был полный штиль и никакого барометра. А потому, что в моем доме водились карандаши. Эти молчаливые укоры совести, эти графитовые свидетели моей никчемности прятались по ящикам стола, вываливались из старых банок из-под кофе и злобно поблескивали отточенными грифелями в лучах ленивого солнца. От них пахло деревом и надеждой, которую я неизменно предавал.
Я очень хотел уметь рисовать. Честно хотел, до ломоты в пальцах. Я мог часами смотреть на закат, золотивший верхушки берез за окном, и чувствовать, как внутри закипает священный трепет. Мне казалось, еще секунда — и душа не выдержит, выплеснется наружу через кончики пальцев, смешается с охрой и кадмием и запечатлит это чудо на холсте вечным огнем. Но стоило грифелю коснуться бумаги, как вселенная, в лице моих же рук, начинала злую шутку. Руки жили своей жизнью. Они словно состояли в заговоре против моего эстетического чувства, против того идеального мира, что сиял у меня в голове.
Я видел стройную березку — рука рисовала кривой телеграфный столб, по которому только что прошелся ураган и которым потом, судя по фактуре, подпирали дверь в бункере. Я видел нежный овал лица любимой — рука изображала картофелину, забытую в погребе с позапрошлого года, да еще и с тремя глазками, которые, кажется, вот-вот прорастут. Я пытался учиться. Брал уроки у маститых художников в прокуренных мастерских, где пахло скипидаром и вечностью. Они говорили: «Рисуй, как видишь!». В том-то и дело, что мои руки видели иначе. Это был какой-то сенсорный раздрай, разрыв шаблона, глубокая трещина между душой и мелкой моторикой. Душа пела арию, а руки в такт ей выбивали чечетку по клавиатуре.
И вот, в один прекрасный (или ужасный, как посмотреть) вечер, прорыдав над очередным «шедевром», больше похожим на карту боевых действий Первой мировой, чем на натюрморт с яблоками, я отшвырнул карандаш. Он покатился по столу, упал на пол и застыл, словно приговоренный. Я смотрел на него и чувствовал во рту горьковатый привкус грифельной пыли — привкус поражения, к которому примешивалось что-то новое. Отчаяние. И тут меня осенило. Озарение пришло как удар электротоком, но, к счастью, без летального исхода.
Я понял: природа не просто так лишила меня таланта рисовать. Она хитра. Она оставила мне самое главное — жгучее, почти физическое желание запечатлеть прекрасное. А для реализации она, природа, подарила человечеству технический прогресс. Ибо есть ФОТО. Тем более сейчас, когда в кармане лежит смартфон, камера которого снимает лучше, чем пять лет назад снимала легендарная Leica, за которую нувориши готовы продать почку — свою или жены, без разницы. И я подумал: а не податься ли нам в фотохудожники?
Глава первая, в которой герой меняет кисть на объектив
Итак, друзья мои, если вы, как и я, способны лишь на то, чтобы чиркать спичкой о коробок, но мечтаете о лаврах Айвазовского — добро пожаловать в лоно фотографии. Здесь, в этой тихой обители, мы не рисуем. Мы «снимаем». Мы не малюем — мы «кадрируем». Мы не исправляем косяки ластиком, оставляющим грязные разводы, — мы применяем фильтры, преображающие реальность до полной неузнаваемости.
Первый шаг на пути к величию — это смирение и принятие. Примите тот факт, что вы урод в мире изобразительного искусства, что ваши рисунки годятся разве что для иллюстрации к страшным сказкам. Примите это с достоинством и горьковатым юмором человека, познавшего дно. Скажите себе: «Да, я не могу нарисовать даже круг, но я могу сфотографировать круглую жо… э-э-э… деталь, и это будет искусство. Потому что это уже буду не я, это будет оптика». С этого момента вы становитесь не просто человеком с телефоном, вы становитесь философом с объективом, вооруженным до зубов цифровой матрицей.
Великий Ансель Адамс, между прочим, говаривал: «Вы делаете не фотографию, вы ее создаете». Вот тут-то собака и зарыта, и кость эту нам предстоит откопать. Мы с вами будем не щелкать, как бездумные туристы, мы будем СОЗИДАТЬ. От того кошмара, что творят ваши руки, мы переходим к тому кошмару, который творит оптика. А оптика, в отличие от ваших кривых пальцев, законопослушна до безобразия и делает ровно то, что задумано инженерами в Купертино или Шэньчжэне. Она — гарант стабильности в нашем зыбком мире.
Глава вторая, о выборе инструмента, или чем толще кисть, тем легче ею махать
Настоящий фотохудожник (далее — Ф/Х) не должен заморачиваться железками и стекляшками. Запомните раз и навсегда: лучшая камера — та, которая с вами. А с вами сейчас, скорее всего, смартфон, на котором вы читаете эту исповедь. Не слушайте бородатых мужчин в жилетах с бесчисленными карманами, что таскают рюкзаки, полные стекла и металла, и рассуждают о боке, хроматических аберрациях и прочих ужасах. Они просто не умеют фотографировать телефоном. Им завидно. Им тяжело. А нам легко. Потому что у нас есть секретное оружие — Указательный Палец.
Техника Ф/Х проста и элегантна, как удар шпагой. Нашел объект. Навел на него прямоугольник видоискателя (желательно, чтобы объект не выходил за края экрана, хотя, если выйдет — не беда, это будет «Смелая композиция с выходом за границы бытия», идущая вразрез с академизмом). И ткнул пальцем в кнопку. Раздается электронный щелчок, и мир останавливается. Вуаля! Шедевр готов. Но чтобы он стал Шедевром с большой буквы, который позже купят в Третьяковку (или хотя бы положат в «Инстаграм» под сто грамм лайков), нужно применить магию. Магию постобработки.
Глава третья, секретная, о том, как кривизну превратить в гениальность
В рисовании у меня всё выходило криво. В фотографии, как выяснилось, кривизна — это не порок, а новый тренд, золотая жила, на которой можно озолотиться.
Секрет первый, он же главный: Золотое сечение и кривые руки. Помните, как вы не могли ровно провести линию горизонта, как бы ни старались, даже прижимая линейку? Забудьте об этом, как о страшном сне. Теперь специально заваливайте горизонт. Если на вашей фотографии море уходит в небо под углом сорок пять градусов, это не брак. Это «Динамический дисбаланс, отражающий внутреннюю борьбу автора с серой обыденностью». Это попытка моря сбежать от берега в небеса. Как только линия горизонта у вас получилась ровной (чудом или по пьяни, когда рука не дрожит, а находится в состоянии анабиоза), срочно кадрируйте фото так, чтобы всё съехало вбок, отрежьте кусок неба, кусок земли. Теперь это называется «Асимметричный минимализм» или «Тревожная архитектоника пространства».
Секрет второй: Композиция, или центр мира — котик. Величайшие умы человечества бились над вопросом смысла жизни. Ф/Х знает ответ: смысл жизни — котик. Если котика нет, подойдет еда. Если нет еды, подойдут ноги (лучше женские, в изящных туфельках, но можно и свои, если обувь модная и вы её только что купили). Снимите котика на фоне лужи, в которой отражается дом. Готово. Это уже не котик, а «Рефлексия бытия и его пушистый наблюдатель». Снимите пельмень в тарелке — это «Одинокий пельмень в ожидании сметаны, как метафора человеческого одиночества в мире потребления». Снимите свои кроссовки на фоне заката — это «Путь к горизонту, измеряемый шагами, или диалог подошвы с вечностью». Видите, как просто? Любая, самая заурядная бытовая сцена под вашим чутким руководством превращается в притчу, в философский трактат, обернутый в визуальную форму.
Чтобы вы не думали, что я теоретик, расскажу вам историю про кота.
Я полдня караулил «идеальный свет» на помойке за моим домом. Там, на фоне невероятно живописного, проржавевшего насквозь контейнера, в лучах предзакатного солнца обычно грелся местный Рыжик. Я замер в кустах, замерев, как шпион, выставил экспозицию. Рыжик зевнул, сладко потянулся, и в этот момент солнце пробило дыру в тучах, залив его золотом. Щелчок! Я попал в «решающий момент».
Бросился смотреть на экран: на фото был идеально освещенный, четкий... хвост. Крупным планом. Пушистый, рыжий, но просто хвост. Остальное — смазанный фон и кусок мусорного бака. Я хотел удалить, но замер. Потом приложение, черно-белый фильтр, жесткая виньетка, и надпись: «Уходящая натура. Фрагмент бытия, который не нужен целому». Шедевр. А Рыжик так и не узнал, что стал философом.
Секрет третий: Свет — это всё, но лучше, чтоб его не было. Настоящий художник (не рисовальщик, а Ф/Х) знает: самый лучший свет — это когда света почти нет, когда мир погружается в первозданный мрак. Снимайте в полной темноте, на ощупь, доверяясь интуиции. Шум, зернистость, цветные пятна, что появятся на фото, будут не браком матрицы, а «Атмосферным зерном кинематографичности», «аналоговой душой цифрового мира». Если на фото вообще ничего не видно, кроме одного светлого пикселя, смело называйте это «Сумерки богов» или «Квантовая запутанность частицы и наблюдателя». Ценители будут вглядываться в темноту, пытаясь разглядеть там то, что задумал автор, а автор, то есть вы, будете многозначительно молчать, как сфинкс.
Помните завет Анри Картье-Брессона? Он говорил про «решающий момент». Так вот, у нас, у бездарей с моторикой, каждый момент — решающий. Особенно момент, когда вы успели нажать на кнопку, пока котик не зевнул, пельмень не упал со стола, а солнце не ушло за тучи. Это и есть дзен. Это и есть остановленное время.
Глава четвертая, цифровая алхимия, или как из канцелярского брака сделать конфетку
И вот тут начинается настоящее волшебство. Если ваши руки кривы в реале, то в виртуальности они могут стать руками бога. Потому что теперь вы не рисуете, а нажимаете кнопку «Фильтры». Существует незыблемое правило Ф/Х: чем хуже исходное фото, чем больше в нем технического брака, тем больше на него надо накрутить эффектов. Это закон сохранения энергии в искусстве.
Контраст. Выкрутите ползунок на максимум, до упора, до хруста. Серая, вялая фотография — скучна и невыразительна. Черное пусть будет чернее черной дыры, в которую засасывает свет, белое — белее снега в рекламе стирального порошка, от которого болят глаза. Это называется «Графичность» и «Жесткая подача».
Насыщенность. Сделайте цвета такими, чтобы глаза начинали слезиться, а соседи жаловаться на яркие вспышки из окна. Трава должна быть зеленее изумруда Кощея Бессмертного, небо — синее, как сон аватара, губы — краснее красной ракеты, сигнализирующей о бедствии. Это «Авторское видение цвета», это «Гиперреализм», переходящий в сюр.
Виньетка. Затемните углы. Всегда, везде и не сомневаясь. Это создает ощущение, будто вы подглядываете за миром в замочную скважину собственной гениальности. Это добавляет глубины и драматизма, которых в реальности не было и в помине. Это фокус, собирающий внимание в центр, словно вы боитесь, что зритель отвлечется на что-то более интересное, чем ваше творение.
И, ради всего святого, не бойтесь «шумодава». Но и не увлекайтесь им. Лучше зашумляйте фото до состояния, пока оно не станет похоже на картофель фри, посыпанный солью пикселей и политой маслом цветового шума. Это называется «Пленочная эстетика», даже если вы снимали на айфон и понятия не имеете, что такое настоящая фотопленка, проявитель и фиксаж. Какая разница? Главное — атмосфера.
Глава пятая, философская, или ирония как двигатель торговли
Самое главное в нашем деле — это концепция. Раньше, когда я рисовал, я пытался изобразить красоту, а получалась критика, насмешка над реальностью. Теперь я делаю ровно наоборот: я фотографирую уродство, а выдаю его за высокую философию. Я фотографирую лужу. Обычную дорожную лужу с бензиновыми разводами. Но я не пишу подпись «Лужа у подъезда». Я пишу: «Асфальт плачет по ушедшему лету, собирая слезы прохожих и нефтяные слезы цивилизации в единую реку памяти».
Я фотографирую облезлую стену с остатками старой афиши. Подпись: «Здесь время обдирает штукатурку с лица вечности, обнажая коллажи ушедших эпох». Вы понимаете? Слово теперь важнее картинки! Ваши руки (кривые от природы) сделали кривую, несовершенную фотографию, а ваш мозг (острый, как бритва, оттого что долго и безуспешно страдал над этюдами) придумывает к ней эпохальное, многослойное описание. Синтез искусств! Литература и фотография в одном флаконе.
Великий Казимир Малевич тоже, говорят, просто не умел рисовать сложные картины с людьми и лошадьми, поэтому нарисовал квадрат, и все ахнули. А мы пойдем дальше — мы будем снимать квадраты везде, где их увидим: окна, двери, плитка на тротуаре. Это будет наш «Черный квадрат», только цветной и с облаками, и их отражениями. А серия таких квадратов — это уже инсталляция.
Вместо заключения, которое оставляет больше вопросов, чем ответов
И вот я стою на балконе. В руках смартфон. Солнце тяжело садится за горизонт, окрашивая небо в невероятные, невозможные оттенки розового, лилового и пепельного. Я поднимаю камеру, ловлю кадр, щелкаю. На экране — белесое, плоское пятно с пересветом, кривым горизонтом и грязно-фиолетовыми разводами вместо неба.
Я сую телефон в карман. И чувствую странное, щемящее счастье. Потому что сейчас приду домой, сяду в кресло, залезу в приложение, выкручу насыщенность, наложу текстуру старой бумаги, добавлю виньетку и напишу внизу, мелким шрифтом: «Тишина, уходящая в бесконечность, окрашенная предсмертным криком утренней зари». И это будет бесподобно. По крайней мере, для меня.
Так ли важен талант, этот дар богов, если есть современные технологии и умение складывать слова в причудливые узоры? Кто решил, что квадрат Малевича — это вершина искусства и предмет гордости нации, а мой пересвеченный закат с кривым горизонтом — просто мусор, который нужно удалить одним движением пальца? Кто судьи? И главный вопрос, который мучает меня больше всего: если я сфотографирую свою криво нарисованную березу — тот самый первый, неуклюжий рисунок, из-за которого все и началось, — станет ли это коллаборацией двух миров, мостом между моей неумелостью и технологией, или просто двойным преступлением против эстетики, рецидивом?
Ответов у меня нет. Есть только кнопка спуска затвора, холодок стекла объектива в пальцах и бесконечная, почти религиозная вера в то, что где-то там, в мире высокого искусства, среди громких имен и миллионных аукционов, обязательно найдется маленький, уютный уголок для человека, который очень хотел рисовать, но так и не научился. Зато научился главному — видеть прекрасное там, куда ткнул пальцем, и останавливать время одним касанием.
Дерзайте. У вас всё равно кривее, чем у меня, не получится. А если получится — пришлите, обсудим за жизнь. В конце концов, кривизна души — это самая что ни на есть прямая, как стрела, дорога к сердцу зрителя. Или в бан. Тут уж как карта ляжет, как фото обработается.
Я закрываю приложение. Смотрю на пустой экран смартфона. За окном, в черноте, еще тлеет тот самый нечесаный, лиловый закат, который я только что предал и обессмертил в телефоне. С кухни доносится запах остывшего утреннего кофе, который я так и не допил. Где-то в ленте моих подписчиков уже живет своей жизнью моя фотография, обрастая чужими лайками и комментариями.
На столе, в свете настольной лампы, сиротливо лежит тот самый карандаш, который я швырнул в начале этой истории. Он пахнет деревом и ничем не пахнет. Просто карандаш. Я беру его в руку. Провожу линию на подвернувшемся листе. Она, как и пятьдесят лет назад, получается кривой, дрожащей и нелепой. Я улыбаюсь.
Завтра воскресенье. И у меня есть смартфон.
P.S. Дорогой читатель, если ты узнал в этом монологе себя — человека с кривыми руками, но зорким сердцем, — нам по пути.
Не держи обиду на свои художества, лучше заходи на мой канал, где мы вместе учимся останавливать время и давать волю фантазии:
Подписывайся, чтобы не пропустить новые рецепты превращения бытового хаоса в философские шедевры. Ставь лайк, если твой последний закат тоже пришлось выкручивать на максимум. И делись в комментариях своими «решающими моментами» — теми самыми, где котик вышел хвостом, а пельмень — символом эпохи. Обсудим, посмеемся и, возможно, даже всплакнем над вечностью. Вместе веселее, особенно когда горизонт завален на все сорок пять.