Стук. Ровный, ритмичный – кто-то забивал гвозди за забором.
Я вылезла из машины, потянулась и посмотрела на свой участок. Шесть соток, заросших прошлогодним бурьяном. Мой тринадцатый. Моя территория. Единственное место на земле, где мне не нужно было ни перед кем отчитываться.
Стук за забором не прекращался.
В прошлом году, когда я купила этот кусок земли в СНТ «Берёзки», двенадцатый участок пустовал. Покосившийся домик, забитые окна, лопухи по пояс. Мне нравилось, что слева – никого. Справа жила баба Зина, глуховатая восьмидесятилетняя старушка, которая поливала огурцы и не задавала вопросов. Идеальное соседство для женщины, которая устала от людей.
А теперь кто-то стучал молотком на двенадцатом.
Я поставила сумку на крыльцо и пошла к забору. Серый профлист, два метра высотой – я сама заказывала установку осенью. Мне нужны были границы. После развода с Вадимом три года назад я твёрдо усвоила: чем выше забор, тем крепче нервы. Восемнадцать лет брака, из которых последние пять я жила с человеком, который смотрел сквозь меня. Выходила замуж за мужчину с планами, а осталась с мужчиной, у которого был только диван и пульт от телевизора. В сорок два года я подала на развод, собрала чемодан и переехала в однушку. Ни разу не пожалела. Но доверять перестала.
– Добрый день! – раздалось сверху.
Я вздрогнула. Над забором показалась голова. Мужчина стоял, видимо, на стремянке или крыльце. Коротко стриженный, лицо обветренное. Широкоплечий – это было заметно даже по тому, как он возвышался над профлистом.
– Здравствуйте, – сказала я, задрав голову.
– Глеб, – он чуть кивнул. – Ваш новый сосед. Купил участок в марте. Увидел объявление – цена хорошая, от работы недалеко.
Голос у него был негромкий. Чуть хрипловатый, будто каждое слово он взвешивал на ладони, прежде чем произнести. Не торопился. Не заполнял тишину пустой болтовнёй.
– Инна, – ответила я. И добавила зачем-то: – Я ландшафтный дизайнер.
Зачем сказала про профессию – сама не поняла. Наверное, хотела дать понять: я тут не просто так. У меня на этот участок планы. Серьёзные, профессиональные планы.
– Значит, у меня будет красиво за забором, – сказал он. Без улыбки, но глаза чуть сощурились.
Я кивнула и пошла разгружать машину. Из багажника достала рассаду, инструменты, пакет с едой. Руки привычно нашли секатор – ладони давно огрубели от него, кожа на тыльной стороне загорела до тёмно-медного оттенка. Рабочие руки. Не женские, не мужские – просто рабочие. Я давно перестала стесняться. Вадим говорил: «У тебя руки, как у строителя». Я думала – это упрёк. А оказалось – комплимент от жизни.
Пока разбирала вещи, думала о новом соседе. Спокойный. Вежливый. Не навязчивый. Представился и не полез с расспросами. Это хорошо. Мне не нужен был болтливый сосед. Мне вообще не нужен был сосед.
Но что-то в его голосе зацепило. Не сам тембр – а манера. Эта неторопливость, привычка взвешивать. Я где-то уже слышала похожее описание. Или мне показалось.
К вечеру я разметила грядки, вырвала самый наглый бурьян и выпила чай на крыльце. Стук за забором давно стих. Пахло влажной землёй и прелой листвой. Апрель выдался тёплым – почки на берёзах уже лопнули, а у дороги робко пробивалась первая трава.
Я позвонила Ладе.
Мы дружили одиннадцать лет – с тех пор, как она пришла бухгалтером в строительную фирму, где я тогда работала. Лада умела рассказывать так, что забываешь про время. Мы сошлись быстро: обе с характером, обе терпеть не могли, когда за них решают. Она была старше меня на год, но это не чувствовалось. Или чувствовалось, но по-хорошему – Лада всегда знала, что сказать, когда у меня ехала крыша от Вадима. «Уходи», – говорила она. «Я ушла и не жалею. А ты мучаешься». Правда, я ушла только через семь лет после этого совета. Но всё-таки ушла.
– Ну как дача? – спросила она.
– Сосед новый появился. На двенадцатом. Мужик какой-то.
– Молодой? Старый?
– Не разглядела толком. Под пятьдесят, наверное. Глеб зовут.
Лада выдержала паузу. Потом рассмеялась:
– Только не влюбись. Тебе нельзя.
– Мне сорок пять, – сказала я. – Мне уже ничего не нельзя. Просто не хочется.
Это была правда. После Вадима я закрыла эту тему. Не из обиды – из усталости. Хватит.
А Лада и подавно. Она развелась двенадцать лет назад и за это время не подпустила к себе никого. Её бывший муж – «этот человек», как она его называла – остался для неё незаживающей раной.
Я никогда его не видела. Лада не показывала фотографий, не называла по имени – только «этот человек» или «он». За годы дружбы я выучила историю наизусть. Тиран. Контролёр. Считал каждую копейку. Жена не имела права тратить без разрешения. Дочь Соню – ей сейчас двадцать, второкурсница – настроил против матери. Девочке было восемь, когда развелись. Она выбрала отца. Это было самое больное. Лада говорила об этом редко и коротко, а я не расспрашивала. Видела, как у неё каменеет лицо. И каждый раз злилась – на мужчину, которого никогда не встречала.
Я ненавидела «этого человека». Не своей ненавистью – Ладиной. Но за столько лет разница стёрлась.
***
Следующие три недели я приезжала на участок каждые выходные. И каждый раз слышала стук за забором.
Глеб оказался работящим. Это я поняла по звукам – пила, молоток, дрель. Он перестраивал старый домик. Я видела, как подъезжала его машина – простая белая «Ларгус», не новая, – и как он выгружал доски, мешки с цементом, инструменты. Двигался мягко, осторожно – широкоплечий, а в калитку участка проходил боком, привыкнув, видимо, к тесным пространствам. Не грохотал, не ронял, не ругался на гвозди. Работал, как дышал.
На вторые выходные случилась труба.
Я копала грядку у забора и вдруг услышала шипение. Из земли хлестала вода – старый полив прорвало. Апрельская вода, ледяная. Грязь полетела на штаны, на ботинки. Я бросилась к крану, но тот заржавел намертво. Крутила разводным ключом, скользила мокрыми пальцами, ругалась сквозь зубы.
– Давайте помогу.
Глеб стоял у забора. Он каким-то образом обошёл участок – через дорогу, мимо бабы Зины.
– Я сама, – сказала я.
– Вижу, – ответил он. И протянул руку: – Дайте ключ. Я инженер-проектировщик, трубы – это почти моё.
Я отдала ключ. Он повернул кран с первого раза – просто знал, в какую сторону давить и на сколько. Не угадал – знал.
– Прокладку надо менять, – сказал Глеб, осматривая трубу. – У меня есть запасная. Сейчас принесу.
Он принёс. И заменил. На это ушло минут пятнадцать. Я стояла рядом, подавала инструменты. Когда он попросил ключ, наши пальцы соприкоснулись. Одна секунда. Я отдёрнула руку.
– Готово, – сказал он, поднимаясь. – Протечек нет.
– Спасибо.
– Не за что. У меня на прошлой неделе такая же полетела. Трубы старые, советские.
Мы стояли рядом, грязные, мокрые. Я в своих вечных брезентовых штанах с петлями для инструментов, карманы оттопырены проволокой и пакетиками семян. Он – в рабочей куртке, заляпанной цементом. Нормальная дачная картина. Но мне впервые за три года не хотелось, чтобы мужчина ушёл с моего участка.
Это меня напугало. Я кивнула ему и пошла к дому.
На третьи выходные Глеб спросил совета про саженцы. Я удивилась – мужчины редко спрашивают. Обычно сами решают, а потом жалуются, что ничего не растёт. Вадим за восемнадцать лет ни разу не спросил, какой сорт помидоров купить. А Глеб пришёл с блокнотом. С блокнотом! Записывал, какие сорта яблонь подходят для нашего региона, на каком расстоянии сажать, когда обрезать, чем обрабатывать.
– Вы всегда так подробно? – не выдержала я.
– Привычка. Сначала план, потом работа. Иначе потом переделывать.
Мы поехали в садовый центр. Вместе. Я вела, он сидел рядом и листал блокнот. В центре он выбирал, я консультировала. Глеб не торговался, не считал – взял хорошие саженцы, дорогие. Четыре яблони, две сливы, куст жимолости. На кассе я машинально прикинула сумму – больше двадцати тысяч. Вспомнила Ладины слова: «Считает каждую копейку, покупал самое дешёвое, экономил на всём». Не похоже. Совсем не похоже.
В машине он рассказал, что переехал в наш город два года назад по работе. Проектное бюро, мосты и перекрытия. Живёт один, в съёмной квартире.
– Дочка есть, – сказал негромко. – Студентка. Живёт отдельно, снимает комнату рядом с институтом.
У меня что-то шевельнулось. У Лады тоже дочь-студентка. Соня, двадцать лет. Совпадение – разве нет? Мало ли отцов с дочерьми-студентками. Я не стала додумывать. Мне не хотелось додумывать. Мне хотелось, чтобы этот невозмутимый мужчина с блокнотом остался просто соседом. Хорошим соседом.
Потом мы сажали яблони на его участке. Глеб копал ямы, я расправляла корни и показывала, как правильно засыпать грунт, чтобы не повредить шейку. Он слушал. Внимательно, не перебивая. Вадим, когда я объясняла что-то по работе, доставал телефон через минуту. А Глеб стоял с лопатой и смотрел, как я трогаю корни. Как будто это было важно.
– Вы любите своё дело, – сказал он.
Не вопрос. Утверждение.
– Люблю, – ответила я. И вдруг почувствовала, что кто-то это заметил. Не результат – клумбу, проект, фотографию в портфолио. А сам процесс. Руки в земле. Разговор с корнями. Тишину, в которой я понимаю, что делаю.
Вечером я сидела на крыльце и пила чай. Глеб возился у себя. Между нами стоял забор – два метра серого профлиста. Но впервые за год он казался мне не защитой, а преградой.
«Хватит, – одёрнула я себя. – Ты это уже проходила».
Но на четвёртые выходные я надела чистую рубашку поверх рабочей майки. И поймала себя на том, что смотрю в зеркало заднего вида, прежде чем выйти из машины. Поправляю волосы. Для кого?
Глеб предложил общий навес над проходом между участками – дождь размывал дорожку, и оба мы месили грязь.
– Я сделаю каркас, – сказал он. – А вы, если хотите, посадите что-нибудь вьющееся.
– Хмель, – ответила я сразу. – Или клематис. Хмель надёжнее, быстро оплетёт.
– Тогда хмель.
Я улыбнулась. И он улыбнулся. Первый раз за месяц. Не широко – углами губ, как будто разучился, но вспоминал.
Мы строили навес два дня. Он варил каркас, я обрабатывала столбы антисептиком. Работали без лишних слов – но эта тишина была не тяжёлой. Спокойной. Как будто мы давно знакомы и слова не обязательны. Баба Зина смотрела на нас из-за своей калитки и одобрительно кивала.
Как-то за чаем – мы уже пили чай через забор, он ставил свою кружку на верхнюю перекладину, я свою – Глеб сказал:
– Я научился не объяснять.
– Что?
– Ничего. – Он отхлебнул чай. – Просто раньше пытался всё объяснять. Каждому. Потом понял – бесполезно. Кто хочет видеть правду, увидит сам.
– А если не увидит?
– Значит, не хочет, – сказал он просто. – И это его право.
Я задумалась.
А потом он добавил тихо:
– Некоторые обещания дороже правды.
Я не поняла.
– Это вы о чём?
– Да так. Вспомнилось.
И замолчал. А я почему-то запомнила.
***
Это случилось в мае, на шестые выходные.
Утро было солнечное, тёплое. Черёмуха расцвела у дороги, и весь посёлок пах так, что кружилась голова. Я возилась с клумбой у калитки, когда услышала, как к двенадцатому участку подъехала машина. Хлопнула дверца. Женский голос:
– Пап!
Я выпрямилась. Через забор не видно, но слышно – девушка, молодая. «Пап» – значит, дочка приехала. Та самая студентка.
Глеб ответил что-то негромко. Потом смех, шаги по дорожке, стук двери.
Через полчаса в мою калитку постучали.
На пороге стояла девушка. Невысокая, темноволосая, с круглым лицом и быстрыми карими глазами. Топталась на дорожке в кроссовках, перепачканных дорожной пылью. В руках – стеклянная банка с чем-то жёлтым.
– Здравствуйте! Вы Инна? – она улыбалась открыто, по-детски. – Мама просила передать. Абрикосовое варенье, сама варила.
– Мама? – переспросила я.
– Да. Я Соня. Мама – Лада Сергеевна. Она говорила, вы тут дачу купили. Ну вот, попросила завезти.
Я взяла банку. Тёплое стекло, жёлтые кусочки абрикосов внутри. Ладино варенье – она правда варила его хорошо. Каждое лето угощала банкой-другой.
Но мозг уже работал. Быстро, жёстко.
– А ты как тут оказалась, Соня?
– А папа тут живёт, – она махнула рукой в сторону двенадцатого. – На соседнем участке. Я к нему заехала и заодно вам занесла.
Я стояла с банкой в руках и не могла вдохнуть.
Папа. Глеб – отец Сони. Сони, дочери Лады. Глеб – бывший муж Лады. Тот самый «этот человек». Тот, кого я считала чудовищем все эти годы, ни разу не видев в лицо.
Человек, с которым я месяц пила чай через забор.
– Спасибо, – сказала я. Голос прозвучал нормально. Кажется. – Передай маме – очень вкусное.
Соня кивнула, помахала и ушла к отцу. А я села на крыльцо с банкой варенья и сидела так долго. Десять минут. Может, двадцать. Банка грела колени.
Месяц. Целый месяц. Я пила чай с человеком, которого считала врагом. Смеялась его шуткам. Позволяла помогать. Надевала чистую рубашку. Поправляла волосы в зеркале. И ни разу – ни единого раза – не увидела в нём того, о ком рассказывала Лада. Ни жестокости. Ни давления. Ни скупости. Ничего.
Как это возможно? Либо он гениальный притворщик. Либо Лада рассказывала не всю правду.
Я достала телефон и позвонила.
– Лада, Глеб живёт на соседнем участке.
Тишина. Три секунды, пять, семь.
– Что?!
– Глеб. Твой бывший. Он купил двенадцатый участок. Соседний.
– Откуда ты... Соня приехала?
– Да. Привезла твоё варенье. И рассказала, что папа – тут.
Лада не отвечала. Я слышала, как она дышит – частыми рваными глотками.
– Инна, послушай меня. – Голос стал жёстким, таким я его редко слышала. – Держись от него подальше. Ты не знаешь, какой он на самом деле.
– Я месяц с ним общаюсь, Лада. Каждые выходные.
– Месяц – это ничего. Я семь лет жила. Он умеет производить впечатление. А потом начинается. Контроль, давление, каждый рубль на счету.
– Он не похож на того, о ком ты рассказывала. Совсем.
– Они никогда не похожи сначала! – Лада почти кричала. – Инна, ты мне веришь или ему?!
Я не ответила. Потому что честный ответ её бы ранил.
– Обещай мне, – сказала Лада тише. – Просто не сближайся с ним. Ради меня. Ради нашей дружбы.
– Ладно, – ответила я.
И повесила трубку.
Остаток дня я провела в доме. Не вышла на участок. Глеб стучал молотком за забором – ровно, ритмично, как будто ничего не случилось. Он ведь не знал. Или уже знал – Соня могла рассказать, к кому заходила с вареньем.
Вечером я уехала в город.
Неделю не приезжала. Работала, рисовала проекты, встречалась с заказчиками. Разбила новую клумбу у подъезда – для соседки, бесплатно, просто чтобы занять руки. Старалась не думать. Не получалось.
Всё распадалось на две версии. Версия Лады: деспот, скряга, отнял дочь. И то, что я видела сама: сдержанный мужчина, который чинит трубы и записывает в блокнот, как правильно обрезать яблоню. Который не торгуется в садовом центре и не считает деньги на кассе. Который говорит вполголоса и не лезет с советами. Который улыбнулся мне – один раз за месяц, но так, что я до сих пор помню, как у него дрогнули углы губ.
Одно не совпадало с другим.
Через неделю я вернулась. Нужно было поливать рассаду – она бы не пережила ещё одну сухую неделю.
Глеб не подошёл. Не позвал через забор. Работал у себя, не окликая. Я слышала шаги, звук лопаты. И всё. Он тоже почувствовал перемену.
Так прошли выходные. И ещё одни. Мы здоровались кивком, если сталкивались у дороги. Он не спрашивал, что случилось. Я не объясняла. Забор между нами стал выше – не физически, но я это чувствовала каждый раз, проходя мимо.
***
А потом снова приехала Соня.
Я полола грядку и услышала знакомый голос:
– Инна! Я вам опять от мамы привезла! На этот раз – компот.
Она стояла у калитки с трёхлитровой банкой. Улыбалась. Я посмотрела на неё и подумала: ей двадцать лет. Ей было восемь, когда родители развелись. Она выбрала отца. Почему?
– Заходи, – сказала я. – Чаю выпьешь?
Соня зашла. Мы сели на крыльце. Я заварила чай, достала печенье. Соня сняла кроссовки и забралась на лавку с ногами – по-детски, хотя давно выросла. Обхватила кружку обеими ладонями и смотрела на участок. На грядки, на клумбу, на хмель, который уже оплетал каркас навеса.
– Красиво у вас, – сказала она. – Мама говорит, вы лучший дизайнер в городе.
– Мама преувеличивает.
– Нет. Мама в людях разбирается. Иногда.
Странная оговорка. Я не стала её подхватывать. Подождала.
– Ты к папе часто приезжаешь? – спросила я.
– Стараюсь. Каждые выходные, если не сессия. Он один тут. В городе тоже один – квартира съёмная, пустая. Тут хоть руки заняты.
– А к маме?
Соня притихла. Повернула кружку в руках. Один оборот, другой.
– К маме тоже. Но с мамой сложнее. Она хочет, чтобы я... ну, чтобы всё было как она рассказывает. А у меня своя память. И она не совпадает.
Я не торопила. Пила чай. Ждала. Черёмуха пахла так, что хотелось закрыть глаза.
– Вы ведь мамина подруга, – сказала Соня. – Она вам рассказывала, почему они разошлись?
– Рассказывала, – ответила я осторожно.
– Что он тиран?
Я кивнула.
Соня поставила кружку на перила. Посмотрела на двенадцатый участок – туда, где за забором работал её отец.
– Мне было восемь, – сказала она. – Я помню. Мама играла.
– Играла?
– В компьютер. Каждую ночь. Я просыпалась, шла на кухню за водой и видела – мама сидит перед экраном. Яркие огоньки, звуки автоматов. Я тогда не понимала. Думала – это игра, обычная. Как у подружек на планшете.
Я не двигалась.
– Это было онлайн-казино, – сказала Соня. – Мама играла. Папа платил. Он узнал, когда долг был уже полтора миллиона. Продал машину. Взял кредит. Закрыл. Попросил – остановись. Она обещала. И через месяц начала снова. Когда дошло до двух миллионов – он не смог.
Два миллиона. Машина, кредит. Глеб продал машину и выплатил чужие долги. А Лада все эти годы рассказывала мне, что он «считал каждую копейку». Конечно, считал. Он выплачивал два миллиона, которые проиграла его жена.
– Мама болела, – Соня говорила ровно, без надрыва. Взрослым, выверенным голосом. – Не так, как вы подумали. Не тело. Зависимость. Папа уговаривал лечиться. Она отказывалась. Говорила, что контролирует. А потом – снова экран, снова ночь. Я засыпала под эти звуки. Автоматы, щелчки, музыка.
– Почему ты мне это рассказываешь?
Соня посмотрела на меня. Взгляд у неё был серьёзный, не на двадцать лет.
– Потому что папа не расскажет. Никогда. Он обещал маме – ради меня. Чтобы я не стыдилась её перед подружками в школе. Чтобы не показывали пальцем. Я была маленькая. Ему и так хватало – развод через суд, опека.
Она перевела дыхание.
– Мне надоело молчать. Папа хороший человек, Инна. Мама тоже. Просто запуталась. И запуталась так, что проще стало сказать: это он виноват. И повторять. Год за годом. Пока сама не поверила.
Соня допила чай, надела кроссовки. Остановилась у калитки.
– Вы ему нравитесь, – сказала тихо. – Я вижу. Он последний месяц другой. Мягче. Светлее. Не знаю, как объяснить. Просто – другой.
И ушла.
Я сидела на крыльце с остывшим чаем. Пальцы сжимали кружку так, что побелели костяшки.
Одиннадцать лет. Я одиннадцать лет ненавидела человека, который продал машину, чтобы оплатить чужие долги. И молчал. Не оправдывался. Не рассказывал свою версию. Не пытался выглядеть хорошим. Потому что обещал.
«Некоторые обещания дороже правды».
Вот что он имел в виду.
На следующее утро я подошла к забору.
– Глеб.
Он появился через минуту. Стоял по ту сторону – я видела его лицо над профлистом. Спокойное. Ждущее. Он не удивился.
– Я знаю, кто вы, – сказала я. – Знаю, что вы – бывший муж Лады.
Он молчал. Лицо не изменилось.
– И я знаю, что произошло на самом деле. Соня рассказала.
Глеб прикрыл глаза. На секунду – не дольше. Вздохнул.
– Я просил её не рассказывать.
– Почему? Двенадцать лет – и вы ни разу не сказали правду? Никому?
Он долго молчал. Так долго, что я уже думала – не ответит.
– Я обещал Ладе. Не ради неё. Ради Сони. Чтобы дочь не стыдилась матери перед подружками. Чтобы в школе не показывали пальцем. «Мой папа – тиран» – это больно, но терпимо. «Моя мама – игроман» – для ребёнка в восемь лет это другое.
– А сейчас? Сейчас-то она взрослая.
– Привычка, – сказал он. – И потом – кому рассказывать? Я тут никого не знаю. Два года в чужом городе. Работа, дом, участок.
– Меня знаете.
Он посмотрел на меня. Долго. Тем самым взглядом, которым смотрят, когда решают – доверять или нет. Когда на кону не информация, а что-то большее.
– Знаю, – сказал тихо. – Потому и молчал. Вы – её подруга. Я не хотел ставить вас перед выбором.
Я поняла. Он молчал не из вины и не из скрытности – чтобы не разрушить мою дружбу с Ладой. Даже ценой того, что я считала его чудовищем.
Я зашла в дом и набрала Ладу.
– Лада. Я разговаривала с Соней. И с Глебом. Расскажи мне правду. Свою. Мне нужно услышать от тебя.
Тишина. Длинная. Я слышала, как Лада дышит – мелко, часто, со всхлипами.
– Инна.
– Я слушаю.
– Я играла. – Голос был глухим, чужим. Будто не Лада говорила, а кто-то другой её словами. – Каждую ночь. Сначала немного – тысячу, две. Потом больше. Потом на кредитные. Потом на его деньги, со счёта. Он узнал, когда долг был уже полтора миллиона. Платил. Просил остановиться. Я обещала и начинала снова.
Я не перебивала.
– Когда дошло до двух – он подал на развод. И я его не виню. Тогда – винила. Кричала, что он бросил семью. Что контролёр. Что жадный. А на самом деле – он просто устал платить за мою болезнь.
– Почему ты мне не рассказала, Лада?
– А ты бы стала дружить с игроманкой?
– Стала бы.
– Нет, – сказала она. – Не стала бы. Не тогда. Я пришла в вашу фирму новенькая, одинокая, после развода. Мне нужна была подруга. Нужен был человек, который скажет: «Ты молодец, ты справишься». И я дала тебе историю, в которой я – жертва. Потому что жертву жалеют. А игроманку – нет.
Я закусила губу.
– Каждый год я хотела рассказать. Каждый. Но ложь обрастала деталями. Я добавляла, дополняла, выдумывала. И в какой-то момент – сама поверила. Проще было верить, что он плохой. Это снимало вину.
– А Соня?
– Соня знает. Давно. Глеб рассказал ей, когда ей исполнилось шестнадцать. Без злости, без упрёка. Она приехала ко мне тогда и спросила прямо: «Мам, это правда?» И я не смогла соврать дочери в лицо.
– Но мне – смогла. Столько лет.
Лада всхлипнула.
– Я боялась тебя потерять. Ты единственная подруга, Инна. Единственная за все годы. Если бы ты узнала – что осталось бы у меня? Работа и пустая квартира.
– Я, – сказала я. – Я бы осталась.
Мы молчали. Обе. И это молчание было тяжёлым, густым. Но честным. Первым честным за одиннадцать лет.
– Я давно не играю, – сказала Лада. – Пять лет. Хожу к психологу. Раз в неделю.
– Ты давно могла рассказать.
– Могла. Но каждый год становилось труднее. Первый год – стыдно. Второй – уже привыкла к своей версии. Третий – начала верить. К одиннадцатому – уже не знала, как выкопаться.
– Я не перестану с тобой дружить, – сказала я. – Но врать мне больше не надо. Никогда. И Глебу я буду хорошей соседкой. Он это заслужил.
Лада затихла. Потом – еле слышно:
– Я знаю. Он заслужил. Давно.
Я положила трубку. Вышла на крыльцо.
Вечер. Конец июня. Пахло нагретой землёй и хмелем – он уже оплёл каркас навеса, который мы строили вместе. Зелёные листья, крепкие усы, цепкие побеги. Хмель – надёжное растение. Прочнее, чем кажется.
Я стояла и слушала тишину. Потом раздался звук.
Стук. Ровный, ритмичный – но не такой, как раньше. Металлический, резкий. Глеб что-то делал с забором. С нашим забором.
Я подошла ближе. Приложила ладонь к тёплому профлисту. Металл гудел под ударами.
Стук прекратился. Скрипнули петли.
И в заборе открылась калитка.
Глеб стоял в проёме. В руке – молоток. На рубашке – пыль. Лицо ровное, открытое, но глаза – те самые, которые месяц назад сощурились в первой улыбке.
– Я подумал – зачем каждый раз обходить, – сказал он.
Я смотрела на него. На проём в заборе – том самом, что я ставила, чтобы отгородиться от мира. На новые петли. На калитку, ещё утром не существовавшую.
За его спиной – его участок. Яблони, посаженные вместе. Навес с хмелем. Домик с новыми окнами. Всё, что он построил за эти месяцы – терпеливо, аккуратно, не говоря лишнего.
– Давно пора, – сказала я.
И сделала шаг навстречу.