— Николаевна, да ты совсем не слушаешь, что ли? — возмутился Геннадий Петрович.
А она и правда отвлеклась, задумалась о своем. Но обижать Петровича не хотелось, все же единственный друг.
— Слушаю, Петрович, слушаю...
— Ну, и что я сейчас сказал?
— Да как всегда, Вовку с девятого этажа ругал.
— А вот и не угадала. Да ну тебя, Николаевна! Не хочешь разговаривать, так и скажи. А одолжение мне делать не надо, и врать тоже не надо. — Геннадий Петрович все же обиделся.
Подхватил на руки белую кошку и отвернулся к окну.
— Прости, что-то я сегодня не в форме, домой пойду, полежу, — повинилась ему в спину Вера Николаевна и пошла к двери.
***
Она не слишком тяготилась своим одиночеством. Многое в жизни пережила, и это переживет. Сначала, конечно, обида слегка царапнула душу. Вроде ничего такого не сделала, чтобы сын Виктор с невесткой Любой сбежали от нее.
— Ты понимаешь, мама, нам надо разъехаться... — теребя скатерть, однажды за завтраком сообщил Виктор.
— Ну, надо так надо. А что же так скоропостижно?
— Да как скоропостижно... Назревало-то это давно. Вот и назрело.
— Ты, Витька, давай не ерзай мыслями, говори уж как есть, — велела Вера Николаевна. — Любе твоей я не угодила?
— Мама, ну при чем здесь угодила, не угодила? — Виктор оставил скатерть в покое и посмотрел матери в глаза. — Характер у тебя тяжелый! Я-то привык, а вот другие не могут.
— И в чем же его тяжесть-то? Я ведь твоей Любе слова не сказала.
— А то ты не знаешь, мама? Тебе и говорить-то ничего не нужно. Ты смотришь! Да так, что от твоего взгляда обои тлеют. Даже я не вспомню, когда ты последний раз улыбалась. Ты же у меня, как статуя какого-нибудь вождя: несгибаемая, непробиваемая, мрачная и всевидящая.
Она не стала спорить с сыном. Прав Виктор: она мрачная, сухая, безрадостная старуха, которая не любит людей. Да и за что их любить, конкретно ей, Вере Николаевне?