— Да чтоб ты сгорел с этим ремонтом! — Лера швырнула пульт от телевизора в стену, аккурат над головой Руслана. Пульт, пролетев в сантиметре от уха, разбил пластиковый плафон старого бра, и осколки посыпались на лакированную полку «стенки», которую они купили еще в первую годовщину свадьбы.
Руслан даже не дернулся. Он ушел в коридор, и, натягивая грубые ботинки, буркнул в сторону прихожей:
— Башку свою лечи. Психушка по тебе плачет.
— Куда ты пошел? — Лера выскочила за мужем в халате, злая, лохматая. — К этой крашеной из сорок четвертой? Я видела, как ты с ней у подъезда скалился!
— Заткнись, а? — Руслан, наконец, справился со шнурками, выпрямился во весь свой немаленький рост и посмотрел на жену с презрением. — Ты достала уже. К Марику иду, помочь с движком.
Он хлопнул дверью и Лера еще минуту стояла, глядя на эту дверь, потом развернулась, прошла на кухню, села на подоконник и закурила, пуская дым в открытую створку. Обида была уже не острой, а тупой, ноющей, как больной зуб. Сколько можно? Пять лет брака, но последний год самый ужасный.
Лера думала, что муж вернется вечером. Он не вернулся. Через день она позвонила его матери, чтобы спросить, не случилось ли чего. Свекровь, женщина нелюдимая, буркнула: «А у меня чего спрашиваешь? Ко мне не являлся».
Лера прождала неделю. Потом месяц.
Сначала она звонила мужу, сотни раз. Он то сбрасывал, то отвечал коротко и грубо: «Че тебе?», «Отстань», «Не хочу тебя видеть».
Потом, где-то на втором месяце, она просто выдохнула. Устала. Заблокировала номер мужа, выкинула в мусорку коробку с его старыми кроссовками и курткой, которые так и висели в прихожей. Заявление на развод не подала. Думала: «Ну не к нотариусу же бежать, семь раз отмерить надо». И так прошло семь месяцев.
Она привыкла. Научилась просыпаться не на левом краю кровати, а посередине. Научилась готовить суп ровно на два раза, чтобы не выливать. Даже ремонт доделала сама — поклеила новые обои в зале, те самые, которые он называл уродскими. Жизнь вошла в спокойное, чуть унылое русло.
Поэтому когда в начале октября в дверь позвонили, да не коротко, а с надрывом, долго и настойчиво, Лера сначала подумала, что это соседка-алкоголичка занимать пришла. Открыла и обомлела.
На пороге стоял Руслан. Худой, небритый, он мял в руках вязаную шапку.
Лера автоматически сделала шаг назад.
— Ты? Надо же, объявился! — голос у неё сел.
— Лер, не начинай, — муж перешагнул порог, зашел в коридор и устало прислонился спиной к стене. — Дай пять минут. Поговорить надо.
— Не о чем нам говорить, — Лера скрестила руки на груди, перегораживая проход в комнату. — Исчез на полгода — и давай, катись обратно. Тут не ночлежка.
— Я дурак, Лер, — сказал он, глядя в пол. — Круглый дурак. Сам не знаю, что на меня нашло. Сорвался тогда, ушел к Марику, запил с ним на неделю... А потом понеслось. Гордость, понимаешь? Не хотел первым приходить, прощения просить. А ты заблокировала... Я и думал — ну и фиг с вами.
— Это с кем «с вами»? С кем ты там жил все эти семь месяцев? Она тебя выгнала? — Лера чувствовала, как внутри закипает злость.
Руслан поднял на неё глаза. В них было отчаяние пополам со страхом.
— Не было никого, Лер. Честно.
Лера фыркнула недоверчиво.
— Ладно, — Руслан вздохнул. — Была одна, по глупости. Соседка из сорок четвертой, ну та, Наташка рыжая. Думал, раз ушёл, значит, надо жить по полной. Пару месяцев с ней кувыркался. Но это не то, Лер. Я без тебя, как без рук.
— Иди ты знаешь куда, вместе со своей Наташкой, — Лера попыталась вытолкать мужа, но он сопротивлялся.
— Погоди! Я ушел от неё! Жил у Марика на раскладушке, пил, думал... Думал, как к тебе подойти. А тут осень... Тоска зеленая. Лер, прости меня, дурака. Давай попробуем сначала? Я квартиру вылижу, ремонт доделаю, работать устроюсь нормально...
Он говорил и говорил, а Лера смотрела на его осунувшееся лицо, на руки, которые он тянул к ней, и чувствовала, как внутри что-то тает. Не любовь — нет. Привычка. Чувство, что это её человек, пусть и придурок конченый. И одиночество, чёртово одиночество, которое она заедала йогуртами по вечерам перед теликом, сжирало её изнутри.
— Заходи, — коротко бросила она, отступая. — Чай будешь?
Он просиял так, будто ему «Гранд» пообещали. Кинулся разуваться, чуть не упал, запутавшись в шнурках. На кухне сидел, как побитая собака, сжимал кружку с горячим чаем и говорил, говорил без остановки, перескакивая с темы на тему: как он скучал по её готовке, как они с Мариком чуть движок не угробили, как уволился с очередной шабашки. Лера слушала вполуха, смотрела на него и понимала: назад дороги нет. Он здесь и он её муж. Остальное надо просто пережить.
Так они и зажили снова. Руслан старался: мыл посуду, даже пылесосил пару раз. Лера потихоньку оттаивала. Они не заговаривали о его уходе, о Наташке. Жили как в тумане, аккуратно обходя острые углы. Лера даже перестала проверять его телефон. Думала: «Не дурак же он вообще, чтобы снова на те же грабли...». Руслан устроился на нормальную работу, в шиномонтаж, приходил уставший, но довольный. Деньги понес в дом, не в заначку. Жизнь, казалось, налаживалась.
Идиллия длилась ровно три недели.
В воскресенье, в начале октября, когда за окном мела первая противная снежная крупа, Руслан вернулся с работы пораньше. Лера как раз жарила картошку с грибами, и на кухне было тепло и уютно. Руслан бросил куртку в прихожей и сел за стол.
— Чего такой смурной? — спросила Лера, помешивая картошку. — Устал?
— Лер, — позвал он. Голос был чужой, сиплый. — Поговорить надо.
Лера вытерла руки о фартук и подошла к столу. Села напротив.
— Ну? Опять что-то натворил?
Руслан молчал, спрятав руки под стол. Потом поднял глаза. В них был тот самый страх, который она видела в день его возвращения, только удесятеренный.
— Наташка... Ну, рыжая из сорок четвертой... Она приходила сегодня на работу.
Лера напряглась.
— И что этой дряни надо?
— Лер, ты только выслушай и не убивай меня сразу, ладно? — он сглотнул. — Она... в общем, она беременна.
Стало слышно, как за окном воет ветер и шипит масло на забытой сковороде.
— Чего? — переспросила Лера тихо.
— Беременна, — повторил Руслан, словно это могло что-то объяснить. — Говорит, от меня.
Лера встала. Медленно, как во сне, подошла к плите, выключила газ. Постояла, глядя на остывающую картошку. Потом резко развернулась, схватила со стола солонку и со всей силы швырнула её в стену над головой Руслана. Солонка разбилась, соль градом посыпалась по обоям, на пол, на его плечи.
— Ах ты тварь! — заорала она не своим голосом. — Ты мне тут семьей прикидывался?! «Скучал, прости, дурак»?! А сам всё это время с этой шл... Нагулял пузо и теперь ко мне приполз?!
— Да не было ничего! — Руслан вскочил, отряхивая соль с куртки. — Я же говорю — глупость была, месяца три всего! Мы ещё летом расстались!
— А ребёнок откуда, дебил?! От святого духа?! — Лера метнулась к нему, замахнулась, но он перехватил её руку.
— Прекрати! Сядь и слушай! — он с силой усадил её обратно на стул. — Она сама дура! Говорит, таблетки пила, но, видимо, забывала. А когда мы расстались, она молчала. А теперь пузо расти начало, она и зачесалась. Припёрлась ко мне на работу, при людях, орала, что я козёл, что алименты будет требовать.
— Ну и правильно! — Лера дёрнулась, пытаясь вырваться. — Пусть требует! Ты козёл и есть!
— Да я ей сразу сказал: на фиг мне этот ребёнок не нужен! — заорал Руслан в ответ, перекрывая её истерику. — Так и сказал: делай что хочешь, но я в этом участвовать не собираюсь!
— А она что?
— А она, — Руслан выдохнул и отпустил её руки, обессиленно падая на соседний стул. — А она ржать начала. Говорит: «А мне пофиг, будешь отцом, как миленький. С тебя причитается. Ребёнок твой, ДНК сделаем — докажем. И бегать за тобой будет этот ребёнок, и люди пальцем показывать будут, что у тебя дитё по подъезду бегает, а ты его не признаёшь». Гадина, — он стукнул кулаком по столу. — Вцепилась, как клещ.
Лера сидела ни жива ни мертва. Только что рухнул весь её хрупкий мирок, который она с таким трудом склеила за эти месяцы. Она смотрела на мужа и видела перед собой не того, кто вернулся каяться, а чужого, слабого человека, который принёс в её дом беду.
— И что ты теперь делать будешь? — спросила она тихо, глядя в сторону. — Пойдёшь к ней?
— Ты с ума сошла? — Руслан дёрнулся, как от пощёчины. — Зачем? Я тебя люблю. Я с тобой жить хочу. А она... пусть рожает, если дура, но я ей ни копейки не дам. Пусть через суд доказывает. А даже если докажет — алименты, и всё. Ну, платить буду, с работы удержат. Но жить я буду с тобой.
— А ребёнок? — Лера подняла на него глаза. — Ты подумал о ребёнке? Что он будет расти без отца, с матерью-истеричкой, и знать, что ты от него отказался?
— А я ее рожать не просил! — рявкнул Руслан. — Я ей сразу сказал: не надо. Предохраняться надо было. Это её проблемы. Бабы всегда так: им лишь бы зацепиться.
— А ты, значит, кобель, который за своим... ну, сам знаешь чем, не уследил? — усмехнулась Лера горько. — Ты-то сам предохранялся?
Руслан промолчал. Отвёл глаза.
— Вот именно, — подытожила Лера. — Герой-любовник хренов.
Они просидели на кухне до ночи. Сначала орали друг на друга, потом молчали, потом снова орали. Руслан клялся, что ему никто, кроме Леры, ему не нужен, что он эту рыжую Наташку видеть не может, что это была ошибка, что он её, Наташку, даже не целовал почти, просто так, пьяная муть. Лера то плакала, то снова закипала. Под утро, измученные, они свалились в кровать, даже не раздевшись, и провалились в тяжёлое забытье без снов.
На следующее утро начался кошмар, который продлился до самого Нового года.
Наташка, она же Наталья Дмитриевна Соболева, девица двадцати восьми лет, работающая продавщицей в ларьке с шаурмой, оказалась крепким орешком. Она не просто ждала — она атаковала. Каждый день звонила Руслану с разных номеров. Посылала смски, полные мата и угроз. Приходила к шиномонтажу и устраивала скандалы прямо при клиентах, хватала его за рукав, орала: «Ты отец, тварь, не отмажешься!».
Директор шиномонтажа, мужик пожилой и нервный, вызвал Руслана к себе и сказал коротко:
— Слышь, ты или бабу свою утихомирь, или я с тобой прощаться буду. Мне тут цирк не нужен. Клиенты жалуются.
Руслан отпросился на неделю за свой счёт, чтобы не позориться. Сидел дома, смотрел в стену и зверел. Лера ходила мимо него с каменным лицом. Ей было жалко его, но ещё больше себя. И этого будущего пацана или девчонку, который должен был родиться у ненавистной бабы.
Лера решила пойти ва-банк. В один из дней, когда Руслан метался по квартире, как тигр в клетке, она оделась, накрасилась и сказала:
— Всё, пошли.
— Куда? — не понял он.
— К ней, в сорок четвёртую. Разговаривать буду я.
— Ты с ума сошла? — испугался Руслан. — Она же тебя прибьёт, она баба здоровая, да и характер бешенный.
— Ничего, — Лера поджала губы. — Я не одна иду. Ты со мной. И не вздумай там в кусты, понял? Будешь стоять и поддакивать.
Через несколько минут Лера постучала в обитую дерматином дверь. Открыли не сразу. Сначала долго гремели цепочкой, потом выглянуло злое, круглое лицо с ярко накрашенными губами и рыжими кудрями, торчащими во все стороны. Живот у Наташки уже обозначился заметно, хотя и не слишком большой.
— О, какие люди, — Наташка осклабилась, увидев Руслана за спиной Леры. — Явился, не запылился. А это что, жена законная? Пришла на разборки?
— Пришла поговорить, — Лера старалась говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Впустишь или будем при соседях выяснять?
Наташка подумала секунду, пожала плечами и отступила, пропуская их в тесную прихожую, заваленную старой одеждой и коробками. В комнате было грязновато, на столе стояла пепельница, полная окурков.
— Куришь? — Лера кивнула на пепельницу.
— А тебе какое дело? — окрысилась Наташка, но инстинктивно прикрыла живот рукой. — Моё тело, хочу курю, хочу пью. Выкладывайте чего надо?
— Давай по существу, — Лера села на шаткий стул, игнорируя грязь. — Ты ребёнка хочешь?
— Хочу, — отрезала Наташка. — Рожу и выращу. Без вашей помощи обойдусь, но алименты пусть платит, по закону.
— А зачем ты его обрекаешь на ненужное отцовство? — спросила Лера, глядя Наташке прямо в глаза. — Руслан сказал, что ребёнок ему не нужен. Он не будет с ним играть, не будет водить в парк, не будет на утренники ходить. Ты хочешь, чтобы у твоего ребёнка был отец, который его ненавидит?
Наташка скривилась.
— Ой, да брось ты мне мозги компостировать. Все они сначала так орут, а как родной кровиночке годик стукнет, бегут с игрушками и конфетами. Папашей становятся примерными.
— Не стану я, — подал голос Руслан из-за спины Леры. — Даже не надейся.
— Заткнись, кобель, — бросила Наташка, не глядя на него. — Ты своё уже получил, теперь плати. А ты, — она перевела взгляд на Леру, — ты вообще молчи. Тебя это не касается. Муж у тебя гулящий, вот и разбирайся с ним. А я ребёнка рожу для себя. И плевать я хотела на «ненужное отцовство». Мне деньги нужны, поняла? На жизнь.
— То есть дело в деньгах? — Лера встала.
— В деньгах, в деньгах, — Наташка тоже встала, положив руку на поясницу. — А ты думала, в любви? Смешная. Идите оба, а то у меня настроение испортится, и я вам сейчас такой скандал закачу, мало не покажется.
Разговор ничем не кончился. Лера ушла с чувством полной безнадёги. Руслан плёлся сзади, виновато сопя.
— Я же говорил, — буркнул он в лифте. — С ней бесполезно.
— Заткнись, — устало ответила Лера. — Ты сам всё это создал.
Прошло время, Наташка родила и подала на алименты. Руслану пришла повестка в суд. Лера ходила сама не своя, плохо спала. Руслан пил пиво каждый вечер и зверел.
На суде Наташка была в ударе. Явилась с адвокатом, какой-то шушерой в дешёвом костюме, и с двумя подругами-свидетельницами, которые должны были подтвердить, что видели Руслана с Наташкой «в близких отношениях» в период зачатия. Сам Руслан сказал судье коротко:
— Я не отрицаю, что могу быть отцом. Но ребёнок мне не нужен. Отцовства не признаю. Пусть делает ДНК.
Судья, женщина с бледным лицом, кивнула и назначила экспертизу. Ждать результатов нужно было месяц.
Этот месяц был самым тяжёлым. Лера и Руслан почти не разговаривали. Жили как соседи по коммуналке. Лера ловила себя на мысли, что ей уже всё равно, останется он или уйдёт. Она смотрела на мужа и видела только источник проблем. А он на неё — как побитая собака, которая ждёт, когда её пнут.
Результаты ДНК пришли за неделю до Нового года. Вероятность отцовства — 99.9%. Руслан — отец.
В тот вечер Лера напилась в одиночку. Руслан ушёл к Марику и тоже напился. Вернулся под утро, злой. Лера встретила опухшая, с красными глазами.
— Ну что, папаша, — сказала она. — Поздравляю.
— Иди ты, — буркнул он, проходя мимо, и упал на диван в комнате.
Новый год встречали молча. Под бой курантов Руслан чокнулся с Лерой своим стаканом с соком, она — своим с шампанским. Никаких «С Новым счастьем» не прозвучало.
— Лер, — сказал он вдруг, когда салюты за окном начали стихать. — А давай уедем?
— Куда? — удивилась она.
— Да хоть куда. На Север, вахтой, или в другой город. Снимем квартиру, начнём всё сначала. А тут... Тут она будет всю жизнь мозг выносить. Ребёнок этот... Бегать будет, как она говорила, в нашем же подъезде. Ты хочешь на это смотреть?
Лера долго молчала. Потом посмотрела на него. В глазах её была пустота.
— А от себя, Руслан, уехать можно? — спросила она тихо. — Ты же всё равно отцом останешься. Даже если за тысячи километров. Деньги с тебя снимут, приставы найдут. А совесть? Ты о ней подумал?
— Совесть у тех, кто детей хотел, — отрезал он. — Я не хотел.
Наташка назвала девочку Алёной. Руслану прислала фотку в мессенджере с какого-то левого номера: сморщенный красный комочек лежит в казённом роддомовском конверте, рядом рука Наташки с облупившимся маникюром. Подпись: «Поздравляю, папаша».
Руслан показал фотку Лере. Та долго смотрела, потом отдала телефон и пошла на кухню.
— Лер, ну что мне делать? — спросил он, заходя следом.
— Не знаю, — ответила она, глядя в окно на серый февральский снег. — Жить как-то надо.
Наташка не унималась. Она требовала не только алименты, которые теперь исправно списывали с карты Руслана, но и деньги на «дополнительные расходы»: коляску, кроватку, смеси, памперсы. Руслан посылал её матом, она в ответ слала смски с фотографиями девочки и подписями: «А это твоя дочка сегодня улыбнулась», «А это мы купались, ты пропустил». Это было хуже любых угроз.
Лера начала замечать, что Руслан иногда задерживается взглядом на этих фотографиях. Раньше он их сразу удалял, а теперь... теперь он мог минуту смотреть на экран, прежде чем смахнуть уведомление.
— Что, зацепило? — спросила она однажды вечером.
— Что? — он дёрнулся. — Да ну, чушь какая. Просто смотрю, на кого похожа. Вроде бы на меня, нос мой, — и он тут же спохватился: — Но мне всё равно, Лер. Ты же понимаешь?
Лера не понимала. Она видела, что в Руслане происходит какая-то внутренняя борьба. Он злился на Наташку, ненавидел её, но маленькое существо с его носом, которое росло в этом же доме, начинало существовать в его голове отдельно от матери. Он никогда не говорил об этом вслух, но Лера чувствовала.
Однажды, в конце марта, Лера возвращалась с работы и увидела странную картину. Возле подъезда стояла Наташка с коляской. Коляска была новая, дорогая, явно не на те гроши, которые она получала. А рядом с коляской, наклонившись, стоял Руслан. Он что-то сюсюкал, и в руках у него была погремушка.
Лера замерла за углом. Сердце ухнуло вниз. Она смотрела, как Руслан протягивает игрушку в коляску, как его лицо, злое и вечно небритое в последнее время, вдруг разглаживается и на нём появляется какое-то глупое, умилённое выражение. Наташка стояла рядом, скрестив руки на груди, и довольно ухмылялась.
Лера вышла из-за угла и медленно пошла к ним. Руслан увидел её, выпрямился, как ужаленный, погремушка упала в снег.
— Лер... — начал он. — Я тут... просто мимо шёл...
— Вижу, что не мимо, — сказала Лера спокойно, хотя внутри всё кипело. — Здравствуй, Наталья.
— О, привет, законная, — Наташка осклабилась. — А мы тут папашу с дочкой знакомим. А то что же он, козёл, кровиночку свою ни разу не видел? Не по-людски.
— Руслан, идём домой, — сказала Лера, игнорируя её.
— Да погоди ты, — Руслан мялся. — Ну, я же пять минут... Дай посмотрю.
— Посмотрел? — Лера повысила голос. — Иди домой. Сейчас же.
— Чего командуешь? — встряла Наташка. — Он отец, имеет право. А ты вообще кто? Ты ему даже не родила!
Лера вспыхнула. Она подошла к коляске и заглянула внутрь. Там, в кружевах и одеяльцах, лежала маленькая девочка с большими голубыми глазами и смешным хохолком русых волос. Она спала, смешно надув губки. Сердце Леры дрогнуло.
— Красивая, — сказала она невольно.
— А то! — Наташка подбоченилась. — В меня. И в папашу, нос его.
— Ладно, — Лера выпрямилась и посмотрела на Руслана. — Идём. Нам поговорить надо.
Она развернулась и пошла к подъезду. Руслан потоптался, бросил быстрый взгляд на коляску и поплёлся за ней.
Дома Лера устроила скандал.
— Ты к ней ходишь?! — кричала она. — Ты мне врал, что она тебе противна, что ты ребёнка не хочешь, а сам с игрушками бегаешь?
— Я не ходил! — оправдывался Руслан. — Я шёл с работы, увидел их, ну и... подошёл. Сам не знаю, как вышло. Она такая маленькая, Лер... Понимаешь? Моя же...
— Ах, твоя? — Лера схватила со стола кружку и грохнула об пол. — А ну вали к ним, раз твоя! Вали, живи с ними, раз такая тяга к отцовству! А меня оставь в покое!
— Лер, ну ты чего? Я же тебя люблю!
— Любишь? — она засмеялась. — Ты любишь только своё спокойствие. А теперь у тебя его не будет. И я не хочу быть третьей лишней в этом балагане.
Она ушла в спальню и заперлась. Руслан лег в зале.
После этого случая всё пошло наперекосяк. Руслан стал часто задерживаться. Сначала говорил, что на работе, потом, что у Марика.
Она не выдержала. В один из вечеров, в конце апреля, когда снег уже почти растаял и вовсю светило солнце, она пошла к Наташке сама. Постучала. Открыла Наташка, в халате, но причесанная и даже слегка накрашенная.
— О, заходи, — сказала она неожиданно миролюбиво. — Чай будешь?
— Где Руслан? — спросила Лера, проходя в прихожую.
— А кто ж его знает? — Наташка пожала плечами. — Дома, наверное. А ко мне не заходил сегодня. Хотя... Вчера заходил, Алёнку проведать.
— Зачем ты это делаешь? — Лера села на тот же грязный стул. — Зачем ты его тянешь? Ты же видишь, он разрывается. Тебе мало денег?
— Деньги деньгами, — Наташка вдруг стала серьёзной. — А ребёнку отец нужен. Не для денег, а так... Чтобы росла в полной семье. Я же не зверь. Я вижу, как он к ней тянется. Сам сначала упирался, а теперь ходит. Игрушки носит, гуляет с коляской. Чего ты его держишь?
— Я его держу? — опешила Лера. — Это он ко мне приполз, прощения просил!
— А сейчас ты держишь, — припечатала Наташка. — Сама посуди: есть у него ребёнок, есть я. Не любит он меня, это понятно, дура была, что связалась. Но дочку он полюбил. Я вижу. И ты это видишь, только признать боишься, — она понизила голос. — Он тебе не из-за любви нужен. Привычка. А мне и Алёнке он нужен по-настоящему. Как мужик в доме, как отец. Я не говорю, что замуж за него пойду, но чтобы рядом был. Чтобы дочь на него смотрела.
Лера слушала и чувствовала, как земля уходит из-под ног. В словах Наташки была жестокая правда.
Вернувшись домой, она застала Руслана на кухне. Он ел и смотрел в телефон с улыбкой. Увидев Леру, улыбку спрятал, но поздно.
— Кому пишешь? — спросила она, хотя уже знала ответ.
— Да так, Марик... — начал он.
— Врёшь, — перебила Лера. — Я у Наташки была. Она всё рассказала.
Руслан побледнел.
— Что рассказала?
— Что ты к ним ходишь, что дочку любишь, что игрушки носишь. Что ты там почти живёшь.
— Я не живу, — глухо сказал он. — Захожу иногда. Она же маленькая, Лер. Она улыбается мне. Смеётся, когда я её подбрасываю. Я не могу просто так взять и забыть. Понимаешь? Раньше я думал, что ребенок мне не нужен, а теперь... Теперь я не могу. Она моя.
Лера села напротив. Посмотрела на него долгим взглядом.
— Выбирай, Руслан. Или я, или они. Третьего не дано. Я не буду делить мужа с бабой из сорок четвёртой и её ребёнком. Даже если этот ребёнок от тебя.
Руслан молчал минуту, другую. Потом поднял на неё глаза, и Лера увидела в них ответ. Тяжёлый, но окончательный.
— Прости, Лер, — сказал он тихо. — Я сам не думал, что так выйдет. Но когда я смотрю на Алёнку... Я не могу от неё отказаться. Я не знаю, что у нас с Наташкой будет, может, и ничего не будет. Но ребёнка я бросать не буду. Я и так скотина последняя...
Лера кивнула. Медленно встала. Подошла к шкафу, достала спортивную сумку и начала кидать в неё свои вещи.
— Ты чего? — испугался Руслан.
— Ухожу, — коротко бросила она. — У мамы поживу, пока квартиру не сниму. А ты... ты иди к ним. Раз выбрал. Живите семьёй.
— Лера, не надо! — он попытался её остановить, схватить за руку. — Я не к ней иду, я к дочери! Ты пойми!
— Я всё понимаю, — она вырвала руку. — Понимаю, что ты кобель. Понимаю, что ребёнок не виноват. Понимаю, что ты теперь примерный папаша. Но я-то тут при чём? Я семь месяцев одна куковала, пока ты гулял, потом простила, приняла обратно. А ты... Ты просто пересидел трудные времена. Нет, Руслан. Так нечестно. Живи теперь с тем, что сам натворил.
Она ушла, а Руслан не побежал за ней. Сжимал в руках телефон с фотографией маленькой Алёнки, и молчал.
Через неделю Лера подала на развод и на раздел квартиры. Руслан не возражал. В мае они официально стали чужими людьми, в июне продали квартиру и разделили деньги.
Наташка, узнав, что Руслан теперь свободен, неожиданно не стала прыгать от счастья. Она приняла его как должное, но без особой радости. Поселила в комнате на раскладушке, рядом с детской кроваткой. Руслан работал, отдавал ей деньги, по ночам вставал к орущей Алёнке, учился пеленать и купать. Он был не мужем, а отцом-квартирантом. Наташка им не интересовалась, крутила романы на стороне, а он терпел ради дочери.
Лера через общих знакомых передала, что у неё всё хорошо, что она встретила нормального мужика, без тараканов. Врала, наверное. Или нет.
А Руслан так и жил в сорок четвёртой квартире. И каждое утро, просыпаясь под детский плач, он смотрел в потолок и думал: как же так вышло, что от одной ошибки вся его жизнь покатилась под откос? И почему самое нужное и важное в этой жизни — маленькая девочка с его носом — пришла к нему таким неправильным путём?
Алёна росла. Бегать через подъезд к отцу ей не пришлось — он был всегда рядом. И люди, конечно, тыкали пальцами, особенно поначалу. Но потом привыкли. А Руслан, глядя, как дочка тянет к нему пухлые ручки, вдруг понял одну простую вещь: от судьбы не убежишь.