Воскресный обед в доме Кравцовых был нерушимым ритуалом. Ровно в два часа дня тяжелая дубовая дверь квартиры на третьем этаже сталинской постройки принимала первых гостей — сына с невесткой и внуком.
К этому времени Нина Павловна, мать семейства, уже заканчивала сервировку стола, сдвигая в сторону стопки «Литературной газеты» и пульт от телевизора, а ее муж, Виктор Степанович, надевал свежую рубашку и доставал из серванта пузатый графин с настойкой.
На этот раз все тоже шло своим чередом. За окном моросил нудный октябрьский дождь, барабаня по подоконнику, а в квартире пахло жареным мясом и корицей от шарлотки.
За столом собрались пятеро: сам Виктор Степанович, крупный мужчина с седыми усами, Нина Павловна — подтянутая, с идеальной укладкой на голове, их сын Сергей — уставший после ночной смены, его жена Екатерина и их семилетний сын Мишка.
Екатерина, или Катя, как звали ее в семье, сидела с краю. Она чувствовала себя здесь чужой даже спустя восемь лет замужества.
Свекровь была сама любезность, но Катя научилась читать между строк: фраза «Катюша, тебе не кажется, что этот пирог пересолен?» означала «ты безрукая», а «Сереженька, а помнишь, как ты любил мамины котлеты?» — «твоя жена готовить не умеет».
— Ну что, молодежь, — Виктор Степанович разлил настойку по рюмкам, — давайте за встречу. Серега, как там твой проект?
— Да нормально, батя, — Сергей зевнул в кулак, — вчера базу данных переделывали, всю ночь просидели.
— Ой, Сережа, — всплеснула руками Нина Павловна, — а мы тут с отцом вчера передачу смотрели про здоровый сон. Говорят, сбитые циклы приводят к раннему старению! Ты бы поберег себя. Катюша, а ты бы кормила его перед сном чем-то легким, а то он на ночь наестся и спит плохо.
Катя молча воткнула вилку в остывшую котлету. «Я его кормлю, — подумала она, — творогом кормлю, кефиром кормлю. А просыпается он не от еды, а от храпа твоего мужа, когда мы у вас на даче ночуем».
Но вслух, разумеется, она ничего не сказала. Катя давно взяла за правило молчать.
Молчание — золото, особенно когда рядом свекровь с бронебойным аргументом «я мать».
Мишка, вооружившись вилкой, ковырялся в тарелке, выстраивая башню из пюре.
— Мам, а почему у бабушки котлеты вкуснее? — громко спросил он.
Катя поперхнулась чаем. Нина Павловна расцвела:
— Потому что, золотце, бабушка душу вкладывает! А некоторые всё норовят купить полуфабрикаты...
— Я тоже сама леплю котлеты, Нина Павловна, — тихо сказала Катя, — как вы учили.
— Ну значит, секретный ингредиент не доложила, — подмигнула внуку свекровь.
Разговор перекинулся на соседей, на рост коммунальных платежей и на то, что Мишке пора записаться на английский, а не сидеть в телефоне.
Катя слушала вполуха. Ее взгляд упал под стол. Там, в полумраке, царила своя жизнь.
Массивные ножки стола стояли на потертом паркете. Тапочки Виктора Степановича, войлочные, с вытертым задником, мирно покоились рядом с домашними туфлями Нины Павловны. И тут она увидела носки.
У Виктора Степановича на правой пятке зияла дыра. Не просто потертость, а аккуратная дыра, через которую проглядывала розовая пятка.
У Сергея, в ее любимых серых носках, которые она дарила ему на 23 февраля, на сгибе большого пальца тоже намечался разрыв.
Катя перевела взгляд на свои ноги. На ней были симпатичные шерстяные носки с оленями — целые, новые.
Она специально надела их, так как в квартире свекрови всегда гуляли сквозняки. Мысль, простая и шальная, ударила в голову.
Странное чувство, смесь отчаяния и веселья, начало подниматься откуда-то изнутри.
Вот они сидят, чинно беседуют, обсуждают глобальные проблемы, а под столом — царство ветхости и наплевательства.
Герой труда Виктор Степанович ходит в дырявых носках. Умница Сергей, которого мама пичкает советами о здоровом сне, донашивает носки до дыр.
А она, «плохая невестка», в новых носках с оленями. Кто из них за кем следит? Кто кому должен?
— Катюша, а ты что скажешь про вакцинацию? — голос Нины Павловны пробился сквозь ее мысли. — Мы тут с отцом решили, что Мишке нужно привиться от гриппа, а Сережа говорит, что вы против.
Катя открыла рот, чтобы ответить, но вместо слов из него вырвался странный смешок.
Она представила, как встает сейчас и объявляет: «А у вашего мужа дырявые носки! И у сына вашего дырявые! А вы тут про вакцинацию!»
Катя посмотрела на Мишку. Тот, устав от взрослых разговоров, полез под стол подобрать упавшую машинку.
Машинка закатилась почти в самый угол, к ножке серванта. И тут Катю осенило. Она вдруг почувствовала необычайную легкость. Решение пришло само собой, как озарение.
— Ой, Миш, подожди, я помогу, — сказала Катя и, не обращая внимания на удивленные взгляды, легко соскользнула со стула и встала на колени.
Под столом пахло полировкой и пылью. Сквозь щель между скатертью и стеной пробивался свет.
Катя увидела машинку, но не полезла за ней сразу. Она замерла, рассматривая «ландшафт».
Носки были видны как на ладони. Рядом с дырявой пяткой свекра стояли аккуратные тапочки свекрови.
— Мам, ты чего? — удивился Мишка, заглядывая под стол следом. — Я сам!
— Тише, сынок, — шепнула Катя, приложив палец к губам. Глаза ее горели странным блеском. Она взяла машинку и вручила ее сыну. — На, держи. А теперь сиди тихо и смотри.
Мишка замер, не понимая, что происходит, но чувствуя, что мама затеяла какую-то игру.
А Катя, расправив плечи, сидя под столом на коленях, глубоко вздохнула и произнесла голосом, полным театрального пафоса и искреннего удивления, так, чтобы слышали все:
— Смотрю я сегодня на всех... Носки — без дырок! Просто фантастика! Прямо удивительно!
Наверху воцарилась звенящая тишина. Слышно было только, как за окном шуршит дождь и как тикают старые напольные часы в коридоре.
Катя замерла, чувствуя, как бешено колотится сердце. Она смотрела на дырявую пятку свекра, и ей было одновременно и страшно, и дико смешно.
Первой подала голос Нина Павловна. Голос ее звучал растерянно:
— Катя?.. Ты где? Ты это... с кем разговариваешь?
Катя не шелохнулась. Она сидела в своем убежище, окруженная ножками стульев и ступнями родственников.
— Я тут, Нина Павловна, — весело откликнулась Катя. — Под столом. Решила вот... порядок навести. Смотрю — и у всех носки целые. Красота!
Она услышала, как скрипнул стул. Это, судя по всему, Виктор Степанович наклонился и заглянул под стол.
Катя подняла голову и встретилась с его удивленными, чуть навыкате глазами.
— Катя, ты чего, окосела? — спросил он, не найдя других слов. — Какие носки? Вылезай давай, остыло всё.
— Сейчас, Виктор Степанович, — пропела Катя, — только одну секундочку. Миша, посмотри, у папы носки целые?
Мишка, который уже начал тихо хихикать, послушно отрапортовал:
— Ага! Целые! Только маленькая дырочка на большом пальце! Зато у деда просто огромная дырень на пятке!
Катя удовлетворенно кивнула, глядя прямо ногу мужа, которая дернулась и замерла.
— Ну вот видите, — заключила она, — а я говорю, прямо достижение! Семейный подряд!
Она, наконец, выбралась из-под стола, отряхивая джинсы. Лицо ее было спокойным, даже немного отрешенным, но в глазах плясали бесенята.
Нина Павловна смотрела на нее с таким видом, будто невестка только что исполнила ритуальный танец с бубном.
Сергей покраснел и смотрел в тарелку, наверняка вспоминая, когда в последний раз менял носки.
— Катя, — ледяным тоном начала Нина Павловна, — с тобой все в порядке? Может, давление?
— В полном, — улыбнулась невестка, усаживаясь на место и беря вилку. — Просто задумалась о бренности бытия. О том, что мы так много говорим о высоком, о воспитании, о прививках, а под ногами у нас — правда. В прямом смысле.
Виктор Степанович крякнул и незаметно, под столом, попытался прикрыть дырявую пятку другой ногой. Жест был настолько комичным, что Катя едва не прыснула.
— Сережа, — строго сказала Нина Павловна, переходя в наступление, — ты бы проследил за своим гардеробом и заодно за женой. А то она у тебя какие-то странные вещи говорит.
— Мам, — Сергей поднял голову, и Катя с удивлением заметила в его взгляде не раздражение, а что-то похожее на понимание. — А что такого-то? Ну, посмотрела она носки. Дело хозяйское.
— Дело не в носках! — отрезала Нина Павловна. — Дело в приличиях! За столом не лезут под стол и не комментируют чужое белье!
— А я и не чужое, — мягко возразила Катя, накладывая себе салат. — Я же семейное комментирую. Свекра, мужа... Это все теперь и моя семья. Значит, и носки теперь, можно сказать, мои.
Виктор Степанович, который уже успел налить себе еще рюмку настойки и опрокинуть ее одним махом, неожиданно хрюкнул.
— А она права, Нина! — вдруг заявил он. — Чего мы носы воротим? Дело житейское. У всех дыры бывают. У меня, вон, пятка давно просит каши. А ты, Катя, молодец. Сразу видно — хозяйка. За порядком следит, даже под столом.
Нина Павловна открыла рот от такой «подставы» со стороны собственного мужа.
Катя с трудом сдерживала торжествующую улыбку. Союзник был найден там, где его меньше всего ждали.
— Пап, ну ты даешь, — покачал головой Сергей, но тоже улыбнулся. — Кать, ты это... больше так не делай. А то мама права, неудобно как-то.
— Неудобно спать на потолке, — парировала Катя, цитируя старую поговорку. — А под столом, в общем-то, удобно и видно всё, что скрыто.
Она многозначительно посмотрела на свекровь. Нина Павловна поджала губы и демонстративно занялась чаем.
Мишка, вдохновленный маминым поступком, снова попытался нырнуть под стол, но был пойман бабушкой за шкирку и водворен на место.
После обеда, когда Сергей с отцом ушли смотреть футбол, а Мишка возился с конструктором в детской, Катя помогала свекрови мыть посуду.
— Катя, — наконец не выдержала Нина Павловна, с остервенением натирая и без того чистую тарелку. — Я, знаешь, не привыкла, чтобы надо мной смеялись. Ты сегодня вела себя вызывающе.
— Я не над вами смеялась, Нина Павловна, — спокойно ответила Катя, вытирая руки полотенцем. — Я вообще над ситуацией смеялась, над абсурдом. Мы тут едим, пьем, говорим о важном, о том, как должно быть, а под столом... ну вы поняли. Символизм.
— Какой еще символизм? — фыркнула свекровь.
— А такой. Мы все вроде бы при параде, в хороших отношениях, а на деле — у каждого своя дыра. У Виктор Степаныча — на пятке, у Сережи — на пальце. У меня, видимо, в душе. И мы их тщательно прячем, делая вид, что все идеально. А я сегодня взяла и вытащила эти дыры на свет. Громко сказала об обратном. О том, что всё неидеально.
Нина Павловна замерла с тарелкой в руках. Она внимательно посмотрела на невестку.
— Ты психолог, что ли? — тихо спросила свекровь.
— Нет, просто устала, — честно призналась Катя. — Устала от этого воскресного театра. Где все улыбаются, но никто не говорит правду. А сегодня я правду сказала и ничего страшного не случилось. Земля не разверзлась. Даже наоборот — Виктор Степанович на мою сторону встал.
Нина Павловна поставила тарелку на сушилку и вытерла руки.
— Ты на мужа моего не рассчитывай, — буркнула она. — Он у меня простак. Его любая чушь рассмешить может.
— А может, это и не чушь? — пожала плечами Катя. — Может, это и есть счастье — когда могут рассмешить такие глупости, а не только когда всё по нотам расписано.
Они смотрели друг на друга через кухонный стол, разделенные раковиной. Нина Павловна первая отвела взгляд.
Вечером, когда Кравцовы-младшие собирались домой, Виктор Степанович вручил Кате пакет.
— Держи, Катерина. Тут Сережке носки шерстяные, я купил, а передать забыл. И себе возьми парочку, там женские есть, с рюшечками.
Катя заглянула в пакет. Там лежало несколько упаковок новых, красивых носков.
— Спасибо, Виктор Степанович, — растроганно сказала она.
— Это тебе спасибо, — шепнул он ей на ухо, наклоняясь. — А то я и не знал, что у меня пятка голая. Нина-то моя всё наряжается, а на мужа ей наплевать. А ты приглядела. Спасибо, дочка.
Он назвал её дочкой впервые. В лифте Сергей обнял Катю за плечи.
— Ты сегодня дала жару, — усмехнулся он. — Я думал, маму удар хватит. Зачем ты это сделала?
— Сама не знаю, — честно ответила Катя, прижимая к себе пакет с носками. — Накипело. Просто захотелось правды. Хоть какой-то.
— Ну и как оно? — спросил Сергей.
— Странно, — улыбнулась она. — Но легче.
Мишка дернул маму за рукав.
— Мам, а когда мы еще в гости пойдем? Можно я тоже под стол залезу и скажу что-нибудь смешное? Ну, например, что у всех усы кривые?
Катя и Сергей переглянулись и расхохотались.
— Нет, Миша, — сквозь смех сказала женщина. — Это был разовый акт. Семейная психотерапия методом шока. Доктор прописал, но больше не рекомендуется.
Выходя из подъезда под все еще моросящий дождь, Катя поймала себя на мысли, что в следующий раз, если свекровь снова начнет читать нотации, она, пожалуй, не полезет под стол.
Она просто встанет и скажет все, что думает, глядя ей прямо в глаза. Но это будет в следующий раз.