За окном типичный октябрьский день. Небо цвета мокрого асфальта низко нависло над городом, заплевывая стекла мелкой, липкой изморосью. В кабинете пахнет антисептиком, дешевым чаем из пакетиков и чужой тревогой. Половина отделения на больничном: кто-то свалился с сезонным вирусом сам, кто-то самоотверженно лечит бесконечные детские отиты. Поток пациентов не иссякает, превращая рабочий день в конвейер из человеческих судеб, где радость и трагедия перемешаны в равных пропорциях.
Маша: Тяжесть чужих ожиданий
Маше 32. Она заходит в кабинет, плотнее запахивая пальто, будто пытается спрятаться. Только что со второго скрининга. В карте пометка: первые роды пять лет назад, здоровая девочка. Маша садится на край стула, ее губы дрожат.
— Снова девочка, — выдыхает она, и в голосе столько горечи, будто ей сообщили о неизлечимом недуге.
Оказывается, Маша очень хотела «порадовать мужа» (именно так, в кавычках, эта фраза застревает в воздухе). Сын в той семье — это, видимо, какая-то валюта, которой можно оплатить семейное счастье.
— Маша, послушайте, — говорю я, стараясь пробиться сквозь ее кокон разочарования. — Самое главное — на мониторе мы видим здорового ребенка. Все органы в норме, развитие по сроку. Это же чудо.
Она косится на меня недоверчиво, почти враждебно. Мол, что вы понимаете в наших семейных иерархиях. Резко забирает бланк УЗИ и уходит, даже не попрощавшись.
Катя: Стеклянная тишина
Следом — Катя, ей 26. Ее буквально завели под руки из кабинета УЗИ, где она провела лишние полчаса — врачи пытались подобрать слова. Это её третья попытка. Третья замершая беременность подряд.
После первых двух неудач её обследовали вдоль и поперек. Нашли проблемы со свертываемостью, назначили терапию, кололи низкомолекулярные гепарины. Мы все выдохнули, когда она «проскочила» критический рубеж в 7–8 недель, на котором всё обрывалось раньше. Сейчас 12 недель. И снова тишина там, где должно было биться сердце.
Я молча печатаю направление на госпитализацию. Клавиши стучат оглушительно громко. Объясняю, что нужно сделать генетический анализ материала — это платно, это сложно, но это единственный шанс понять «почему».
Катя смотрит сквозь меня, медленно качая головой.
— Можно я мужа позову? — шепчет она. — Пусть зайдёт. Объясните ему... я сейчас вообще ничего не соображаю. У меня в голове просто гул.
Лара: Праздник, который всегда с ней
Дверь открывается, и в кабинет вваливается целая делегация. Трое мужчин в форме, лязг металла — к одному из конвоиров наручниками пристегнута тонкая девушка. Следом идет женщина-надзиратель (для досмотра) и представительница «гражданских» со стопкой гарантийных писем на оплату.
Беременную отстегивают. По правилам все остаются в кабинете.
Ларе 21 год, и ее анамнез — это готовый сценарий для чернушной драмы. Половая жизнь с 12 лет после изнасилования. В 15 — первый ребенок, в 16 — второй. Оба сейчас у тетки. В 18 лет — третий, отдан в интернат, и Лара даже не знает, усыновили его или нет. С 19 лет у нее «полный набор»: ВИЧ и гепатит С.
— Наркотики были? — спрашиваю, заполняя форму.
— Были, конечно, — Лара беззаботно пожимает плечами, рассматривая свои ногти. — Вот за них сейчас и «закрыли».
Полтора месяца назад, при поступлении в СИЗО, её смотрели на УЗИ — чисто. А сегодня на скрининге сюрприз: 12 недель и 3 дня. Дихориальная диамниотическая двойня.
Лара оживляется, перемигивается с конвоем:
— О, прикиньте, с двумя бэбиками я еще не ходила! Это че, двойной паек будет? А они там одинаковые или как?
— Пока неизвестно, — отвечаю я. — Могут быть и мальчик с девочкой.
— Блин, прикольно, — она искренне улыбается.
Женщина из конвоя не выдерживает:
— Лара, тебе двадцать один! Куда ты рожаешь, как кошка? Зачем тебе это?
— А мне нравится, — Лара потягивается, насколько позволяют обстоятельства. — Кайфово это состояние. Прямо прет меня быть беременной.
Они уходят, оставляя после себя запах казенного дома и стойкое ощущение абсурда.
Виктория: Последний патрон
Телефон пиликает — коллега, которая на больничном, умоляет принять «срочную» пациентку. Открываю карту. Виктория, 36 лет. История борьбы длиной в десятилетие. Две внематочные, удаленные трубы. Семь попыток ЭКО. Семь надежд, разбитых вдребезги: то эмбрион не приживается, то выкидыш на крошечном сроке.
Входит Виктория. Она выглядит изможденной, но в глазах — лихорадочный блеск. Три недели назад был очередной перенос криоконсервированного эмбриона по квоте. Последнего.
— Мне кажется, я чувствую... меня подташнивает, — говорит она, протягивая бумаги.
Смотрю результат: ХГЧ отрицательный. На УЗИ в полости матки — пустота. Никакого чуда. Только эндометрий и холодная реальность.
— Сожалею, Виктория. Попытка неудачная.
Она садится на стул и начинает плакать. Беззвучно, одними плечами. Это страшнее, чем истерика.
— Это был последний эмбрион, — шепчет она. — Значит, всё сначала? Опять круги ада с документами? Может, гистероскопию еще раз?
— У вас их было две за два года, — мягко качаю головой я. — Возможно, стоит накопить на ПГД — генетическую диагностику эмбрионов перед переносом? Это дорого, но, кажется, проблема в этом.
— Дорого... — повторяет она, вытирая лицо платком. — Спасибо. Я подумаю.
Вечер. 42 пациента за смену. Я закрываю журнал и смотрю в окно. В этом здании сегодня одна женщина плакала, потому что у нее будет вторая здоровая дочь. Другая — потому что потеряла третьего желанного ребенка. Третья — потому что лишилась последнего шанса на материнство. А четвертая, в наручниках, ушла абсолютно счастливой, потому что «прикольно ходить беременной» двойней от неизвестно кого.
Контрасты нашего городка. Кому-то жемчуг мелкий, а кому-то...