Она понимала: Лёша — сын, он с ней ничего не сделает. Не ударит. Не сломает дверь. Не потащит за волосы. Но привычка жила отдельно от понимания. И каждый раз, когда он звонил, она срывалась с места и ехала — с колой и сникерсами, как по тревоге.
Лариса Александровна могла приехать в ПНИ хоть два раза в день. Иногда привозила пакетами сладости, чипсы — и обязательно газировку: Лёша любил её больше всего. А иногда возникала в самый последний момент, ближе к восьми вечера, взволнованная, будто случилось что-то страшное, и привозила два сникерса — «потому что Лёшенька попросил».
Мы спрашивали:
— Зачем так поздно? Что случилось?
Она пожимала плечами, будто вопрос странный:
— Он позвонил… попросил.
Эта женщина слишком много вынесла с Лёшенькой. В детстве он был капризным. Потом — трудным. Потом из дома начали исчезать вещи. Сначала мелочи, потом ценное. Она вытаскивала его из притонов, устраивала в реабилитации, лечила, уговаривала, держала, как могла. Но это было как черпать воду из дырявого ведра: он уходил, возвращался обдолбанный, забирал кошелёк — и снова уходил.
И каждый раз она думала: «Ну сейчас-то он точно погибнет».
Так тянулось годами. До того дня, пока Лёша не получил трубой по голове.
Больница. Кома. И последствия — необратимые. Физически он остался почти целым. А вот внутри, в голове, будто что-то перегорело. И жить с этим дома стало невозможно.
Его нельзя было оставить одного: то газеты подпалит, то технику разберёт, а однажды разобрал кухонный гарнитур на болтики. Мама спросила — срываясь, на пределе:
— Ты зачем это сделал?!
А он, совершенно спокойно, даже с гордостью:
— Да ручка на дверце разболталась. Я хотел починить.
Понять, что человек стал опасен не «злостью», а непредсказуемостью — самое тяжёлое. Потому что внешне он будто обычный. А в доме после него остаются дым, провода и разобранная мебель.
Оформить его «хоть куда» было мукой. Справки, комиссии, ожидания, связи. Лариса Александровна поднимала всех, кого знала. Дошло до того, что пришлось продать квартиру родителей, чтобы закрыть нюансы и вытянуть эту историю до конца. А Лёша тем временем то безобразничал, то снова оказывался в психбольнице — уже за деньги.
И вот наконец пришла путёвка в ПНИ. Лёша оказался в интернате. Казалось бы — можно выдохнуть. Сесть. Поспать. Понять, что ты ещё живой человек, а не круглосуточная служба спасения.
Но не получилось.
Он звонил — и она ехала. Без истерик, без угроз. Он не давил словами. Он просто говорил: «Привези». И у неё внутри будто срабатывала старая кнопка: срочно, сейчас, иначе будет беда. Хотя беды уже не было. Он был в учреждении. Под присмотром. В безопасности. И она тоже.
Мы, конечно, знаем слово «созависимость». Это не «дурость» и не «слабость характера». Это механизм, который годами помогал выжить. Только потом он начинает разрушать — когда опасность уже ушла, а реакция осталась.
Ей было тяжело. Она выматывалась. И так продолжалось до ковидного года, когда посещения закрыли. Сначала она ходила вокруг интерната, как вокруг тюрьмы. Стояла у забора, смотрела внутрь. Потом начала сохнуть. Не в смысле худеть — в смысле гаснуть. В ней стало меньше голоса, меньше лица, меньше жизни.
С ней поговорил лечащий врач Алеши и она ушла.
А потом ворота снова открылись.
Лариса Александровна приехала — отдохнувшая, бодрая, почти светлая. Будто впервые за долгое время выспалась. Лёша не узнал её сразу. Посмотрел мимо, потом как будто вспомнил — обнял. И первое, что спросил:
— А ты мне колу привезла?
— Да, сынок, — ответила она.
И в тот же вечер довезла ему ещё и баунти.
Отдохнувшая и с новыми силами она снова начала тонуть в этой пучине — по собственной воле, почти спокойно. И со стороны иногда кажется: ей это нужно. Как единственная цель. Потому что у неё не осталось ни мужа, ни других детей, ни близких — кроме Лёши. И она посвятила всю жизнь ему. Не так, как в книжках — красиво. А так, как бывает в реальности: тяжело, тревожно, без конца.
И вот вопрос вам, читателю — без умных слов, по-человечески.
Это нормально? Это любовь? Это долг? Или это уже болезнь — только не у Лёши, а у той, которая выжила рядом с ним?
Я не судья. Я просто видел таких людей. И знаю одно: иногда зависимость ломает не того, кто употребляет. Иногда она добивает того, кто спасает.
По традиции: обнял, приподнял, покружил… и поставил.
Лайки вижу. Подписки — тоже важны. Потому что пока вы здесь, я буду рассказывать дальше.