В преддверии выхода военной драмы "Малыш" актриса и режиссер Полина Агуреева в интервью ТАСС рассказала о съемках на "Азовстали", страхе перед "игрушечными" взрывами и историях жителей Мариуполя, ставших участниками массовых сцен, а также поделилась планами постановок на театральной сцене и о том, как видит российскую кинодействительность
— Полина, мы встречаемся в преддверии выхода фильма "Малыш" об аполитичном рэпере, который едет в Мариуполь, чтобы спасти свою мать. Расскажите, пожалуйста, о том, как пришло предложение и почему вы согласились на роль?
— Мне понравился сценарий — это главный, основной критерий, когда ты думаешь, согласиться на фильм или нет. Мне кажется, сценарий очень похож на правду. В нем раскрыта ситуация, когда в одной семье люди занимают противоположные позиции. Она трагическая, но, к сожалению, типичная. Мне показалось, что в этом сценарии нет псевдопатриотизма. Мне очень понравились режиссер Андрей Симонов и сценарист Ринат Есеналиев — это люди, которые действительно хотят рассказать о том, что их волнует. Это очень просто, но очень редко бывает. Когда это случается, я всегда стараюсь держаться за таких людей.
— Фильм снимался на территории ДНР, в том числе в Мариуполе.
— Самое главное, что он снимался на "Азовстали".
— Я проезжала завод этим летом, видела ужасающую картину. Расскажите, каково это — сниматься в таких локациях?
— Я бывала в Донецке и раньше. Я не знаю, как можно пережить все, что там происходило с людьми начиная с 2014 года. Когда мы снимали на "Азовстали", у меня возникла ассоциация этого места с разрушенным Сталинградом. Удивительно то, что все знают о последнем, сочувствуют в меру своих душевных сил, но ведь сейчас на наших глазах есть разрушенный Мариуполь с убитыми людьми, с кроссовками и сигаретами, которые валяются на улицах, и все продолжают жить спокойно. Это больше всего потрясает, это была моя первая мысль, когда я там оказалась.
— Как вы вспоминаете съемки с точки зрения профессионального вызова?
— Мне было очень страшно. Я никогда не снималась в фильмах, где есть выстрелы и взрывы. Понятно, что они ненастоящие, но страшно было. Сначала я смело сказала, что не боюсь, — из чувства солидарности с людьми, которые это пережили по-настоящему. По той же причине мне стыдно было просить о дублерах. Я не ожидала, что это будет так страшно, — это были "игрушечные" выстрелы, и я не знаю, как можно пережить настоящие.
— Вы сотрудничали на площадке впервые со многими кинематографистами, в том числе с Глебом Калюжным и с режиссером картины Андреем Симоновым. Как складывалась работа?
— Разногласий не было. Мне кажется, что Андрей — очень чувствующий человек, и мне было легко работать и с партнерами, и с создателями.
— Давайте поговорим о состоянии киноиндустрии. Фильм выходит в такое время, когда…
— Когда киноиндустрии нет.
— Многие так говорят. Сегодня сериалы по масштабу и вниманию зрителей часто не уступают большому кино. Почему, на ваш взгляд, происходит "сериальный бум" и в чем прелесть этого формата?
— Не знаю, в чем прелесть. Думаю, нет разницы — сериал или фильм. Если это художественно снято, это не имеет значения. Когда я снимаюсь в полном метре, я обычно сразу знаю, что его вряд ли кто-то увидит. Так всегда бывает: фильмы куда-то исчезают, может быть, бывают на фестивалях, но о них никто не знает.
— Люди все-таки ходят в кино на полнометражные фильмы.
— На русские фильмы? Только на те, которые раскручиваются, — например, на картины Сарика Андреасяна. На другие не ходят, потому что этим проектам не обеспечена достаточная реклама. Мы живем в мире капитализма, в кавычках "прекрасном". О фильмах, за которые мне не стыдно, я редко слышу после съемок. Говоря о сериалах — я не очень в них разбираюсь, но из недавнего мне понравился проект Ивана Добронравова — "Никто не знает про Маньпупунёр". Несмотря на то, что это не мой жанр — никогда не увлекалась фантасмагорическим роуд-муви, — Ваня снял его по-человечески, потому что он сам — подлинный человек, и это чувствуется. Не могу сказать, что этот сериал прогремел. Но я считаю, что нужно держаться за те картины, которые рассказывают о человечности, это большая редкость. А если такое кино выходит, то его нужно раскручивать. Но сейчас почему-то так не работает. Люди, которые снимают фильмы, ставят спектакли, превратились в маргиналов. Они делают что-то стоящее, но об этом быстро забывают.
— А чего не хватает индустрии?
— Не хватает человека. Катастрофически не хватает пристального внимания к человеческой душе. Поэтому мне понравился сериал Ивана Добронравова — в нем это есть. Искусство может помочь нам в жизни только обращением к человеку — к его странностям, мукам, надеждам. Но, к сожалению, это редко встречается в кино, в нем очень мало индивидуальности. В кино и в театре зачастую встречаются штампы, причем псевдоамериканские. Нам нужно делать по-своему. Попытка снять кино по шаблону американских сериалов и фильмов заканчивается неудачей: ни своего, ни чужого не получается. Огорчает отсутствие индивидуальности.
— В контексте индивидуальности вы имеете в виду режиссерский взгляд?
— Да. Присутствие режиссера в этой истории. Никто не знает, как любить, как ненавидеть, — только ты знаешь. Недавно прочитала мысль Рене Декарта, он говорил что-то вроде: "Ты первый, ты есть на свете. Нет места без твоего присутствия. Только с твоим появлением появляется осмысленность вещей". В искусстве и в жизни — только ты можешь занять это место и сделать бессмысленность осмысленной.
— Классная мысль! А расскажите, пожалуйста, по каким критериям выбираете роли?
— Это зависит от материала. В театре я сейчас сама себе и швец, и жнец, и на дуде игрец, выбираю то, что меня волнует в данный момент. Последние четыре года я работаю как режиссер, роли себе даю по остаточному принципу.
— Какие это проекты?
— Все три спектакля с Юрием Абрамовичем Башметом и его оркестром. Сначала они предложили мне сделать спектакль по "Живым и мертвым". Я увлеклась, поскольку люблю музыку. Мне было интересно выстроить диалог текста и музыки — не филармоническое чтение, его я не очень люблю, а живой диалог. Я бы не смогла это сделать без соратников-единомышленников, это вообще очень важно в профессии. У меня есть прекрасный композитор Валерий Воронов, с которым мы сделали все три спектакля. Ему поначалу было сложно со мной — всю музыку к первому спектаклю, которую писали без моего участия, пришлось убрать, она не подходила. Он до сих пор порой по десять раз переписывает для меня одну музыкальную тему.
— Почему? Ваши видения не встречаются?
— Да, только один человек может знать, чего он хочет, чувство целого есть только у режиссера. Валерий не обижается, он даже недавно рассказал мне, что режиссер Григорий Александров просил Исаака Дунаевского переписать песню "Широка страна моя родная", написанную для фильма "Цирк", 388 раз. Этот факт его, видимо, успокоил. Я прошу переписывать музыку не из вредности, а потому, что чувствую, как должно быть. Моя команда это понимает, и мы пытаемся услышать друг друга, чтобы чувство целого было во всем. В общем, все три моих спектакля мы делаем вместе с Юрием Абрамовичем: "Живые и мертвые. Солдатами не рождаются" по второй книге трилогии Константина Симонова, посвященной Сталинградской битве, "Соборяне. Картины русской жизни" по роману Николая Лескова и новый "О любви (5 пудов любви, 22 несчастья, 33 истерики)" по Чехову.
— Поздравляем вас с премьерой — в этом году последний открыл XIX Зимний международный фестиваль искусств в Сочи. Как родилась идея чеховского спектакля?
— Я очень люблю этого автора, давно хотела его сделать. Я предложила Юрию Абрамовичу свой взгляд на Чехова. Я как зритель уже не могу смотреть его пьесы, поскольку знаю их наизусть, и мне становится невыносимо скучно. Поэтому я взяла его темы и сама написала пьесу из всего Чехова. Мне было интересно то, что его волновало, это оказалось созвучным со мной. Меня будоражит то, что, кажется, сегодня волнует всех: что такое настоящее? Почему мы хотим настоящего, но так не живем? Где искать истину измерений настоящего? Где оно точно есть? Как справляться с пошлостью жизни? Годар говорил, что искусство дает возможность обернуться на Содом и Гоморру — ужаснуться, но не погибнуть, потому что ты можешь это переосмыслить. Это резонирует с главной мыслью спектакля. Я удивляюсь, почему над ним все смеются, мне он кажется страшным. Там все друг друга предали, обманули сами себя, потеряли когда-то давно, еще до начала действия. Но если смотреть издалека, трагедия становится комедией.
— Полина, а какой Юрий Абрамович в работе?
— Он очень тонкий, очень чувствующий человек. Он приходит в работу над спектаклем в самый последний момент — когда написана вся музыка и уже распределено, на какую реплику играет оркестр, где начинает и где заканчивает. За один день работы он так переосмысливает музыкальные темы, что моментально понимает, про что спектакль, что я хотела им сказать, и сразу расставляет те акценты, которые постановке нужны, в музыке.
— Ждать ли еще зрителям ваших совместных проектов?
— Мы хотели сделать триптих, а спектакль по Чехову как раз третий спектакль, так что не знаю, не перебор ли вновь делать спектакль с оркестром. У меня есть идея спектакля по Федору Достоевскому, и я в любом случае буду его делать. Но не знаю, с оркестром ли.
— А спектакль по Достоевскому — по какому произведению?
— Пока не знаю. У меня сначала возникает ощущение, что я хочу сказать, а уже потом это начинает обрастать формой. Форма в целом есть, но она, возможно, кого-то испугает. Мне кажется, это должно быть что-то вроде общества анонимных алкоголиков, сидят люди и говорят: "Я — Полина Агуреева", и дальше объясняют свою жизненную философию. Это могли бы быть монологи, собранные из идей Достоевского. Меня занимает одна мысль: когда ты умрешь — чем ты отчитаешься? Например, героиня Сони Мармеладовой стоит перед вратами рая, условно перед апостолом Петром, и он спрашивает: "Кто ты? Что ты сделала при жизни? Рассказывай". И Соня начнет рассказ, но не своими словами. Или, например, Лужин начнет излагать свою философию — что делиться с ближним нерационально, что нет смысла "делить кафтан", потому что в итоге у каждого будет лишь половина, а это невыгодно. И вот вопрос: с такой философией — куда ты попадешь? В рай или в ад? Меня интересует именно это. А в какую форму это выльется — пока не знаю.
— Зачем сегодня обращаться к классике?
— Мне кажется, если берешься за классику, то делать ее нужно обязательно — потому что это великая, глубокая литература. Но обращаться к ней стоит не для того, чтобы разбираться, что происходило тогда, а чтобы понять, что происходит сейчас с тобой. Классика много раз ставилась, экранизировалась, поэтому хочется снять с нее некую замыленность, услышать ее заново. Возможно, это наглая мысль. Но мне самой как зрителю этого хочется — и с Чеховым, и с Достоевским, это мои самые любимые авторы.
— Сейчас действительно много экранизаций классики, в том числе биографий писателей и поэтов.
— Обычно это выглядит удручающе. При просмотре таких картин всегда хочется сказать: "Да, он был мал и низок, но не настолько, как вы его показываете". Это, конечно, ирония, но в каждой экранизации есть риск упростить, уменьшить масштаб личности.
— Не хотите попробовать себя в кино как режиссер со своими театральными идеями?
— Я не умею делать это. Это совсем другой вид искусства. Я вообще кино не очень чувствую. И как актриса я себя в кино не очень люблю.
— То есть сейчас для вас приоритет — театр?
— Я всегда больше любила театр. Возможно, мне просто не слишком везло в кино — не было подходящей роли. Но дело даже не в этом: я не очень чувствую язык кино.
— А в театре есть роль, которую вы считаете своей главной?
— Нет. У меня никогда не было одной темы. Всегда интересно играть разное. Чем роль глубже, парадоксальнее, сложнее — тем интереснее. А выделить одну — не могу. Все роли по-своему хороши.
— В 2026 году какие проекты ждать?
— Я снялась в фильме "Ангелы Ладоги" Владимира Котта о блокаде Ленинграда. У меня маленькая роль, и большую сцену вырезали продюсеры. Больше кинопроектов нет, я редко снимаюсь в кино. В театре — не знаю, я долго созреваю. Обычно раз в два года делаю спектакль. Если получится реализовать идею с Достоевским, то она будет, но вряд ли в этом году.