Георгий Давианти
«Вавилон был золотою чашею в руке Господа, опьянявшею всю землю; народы пили из нее вино и безумствовали».
Иеремия (51:7)
1
В сумерках нашей цивилизации мы наблюдаем явление, которое тревожит сильнее, чем просто упадок морали или экономические кризисы. Мы оказались свидетелями фундаментальной антропологической мутации. Глупость, которая веками была уделом тишины, стыдливо пряталась в тени и осознавала свою неполноценность перед лицом знания, вдруг обрела голос. Более того — она горделиво подняла голову. Она больше не просит прощения за свою наготу; она носит её как мундир. Мы столкнулись с феноменом эмансипации невежества.
В прежние времена, в условиях серьёзного дефицита грамотности, знание воспринималось как редкий, почти сакральный ресурс. Человек, не обладающий им, испытывал естественное, почти биологическое уважение к тем, кто нёс бремя мысли. Это не было раболепием — это было интуитивным признанием иерархии духа.
В традиционных аграрных обществах, будь то Россия XIX века, средневековая Европа или древний Восток, способность читать и писать воспринималась не просто как технический навык, а как приобщение к некому таинству. Когда в деревню приходил писарь, священник или позже земский учитель — прочитать указ, письмо от родственников, газету, — наступала абсолютная, почти молитвенная тишина.
Почему? Потому что крестьянин понимал: перед ним человек, способный расшифровывать «немые знаки» и связывать их с миром идей, власти и даже самого Бога. Не священный трепет, а прагматичное признание иерархии компетенций. Крестьянин знал, как пахать землю, и гордился этим мастерством, но признавал, что «человек книги» несёт на себе иное бремя — бремя памяти и абстрактного знания, недоступное ему. Это было здоровое разделение труда между Руками и Головой общественного организма.
Та же иерархия царила и в ремесленных цехах. Подмастерье, годами растирающий краски для художника или подающий кирпичи архитектору, не смел давать советы Мастеру. Он понимал, что право на суждение нужно выстрадать годами опыта. Его молчание было не признаком глупости, а актом уважения к сложности ремесла.
Но здесь необходимо оговориться. Историю нельзя идеализировать: хватало и мракобесия, и суеверий, когда подорожник ценился выше скальпеля. Народные ереси, антиклерикальные бунты, знахарство как конкурент медицины — всё это свидетельствует о том, что агрессивное невежество существовало во все эпохи. Но у него не было инфраструктуры для самовыражения — ни печатного станка, ни радиоэфира, ни интернета. Невежество не стало другим; ему просто дали мегафон. Вот в этом усилении, в этом внезапном оглушительном голосе и состоит качественный перелом нашей эпохи.
Генеральный вектор развития цивилизации тем не менее долгое время был очевиден: невежество, сталкиваясь с образованием, или повиновалось, или отступало — и результатом этого был полезный для выживания порядок. Люди интуитивно чувствовали, что за плечами врача или инженера стоят годы накопленных библиотек и экспериментов. Никому не приходило в голову заявить: «Моё мнение о болезни так же ценно, как и твоё, господин доктор, потому что я так чувствую».
Итак, невежество знало своё место. Оно было «благородной тьмой», которая ждала света, а не агрессивной пустотой, пытающейся этот свет погасить. И здесь необходима ещё одна важная оговорка, чтобы не быть понятым превратно. Автор далёк от мысли романтизировать бесправие или призывать к возвращению сословных барьеров. Боже упаси нас тосковать по временам, когда уважение добывалось кнутом, а тишина — страхом наказания.
Та «вынужденная тьма» была трагедией, а не идиллией. Молчание раба, боящегося господина, и молчание студента, слушающего лектора — это два принципиально разных вида тишины. Первое унижает, второе возвышает. Первое рождается из бессилия, второе — из концентрации внимания. Мы скорбим не об утраченном страхе. Мы скорбим об утраченной способности слышать. Трагедия современности не в том, что «чернь перестала бояться элиту». Трагедия в том, что, освободившись от внешнего принуждения, человек не выработал принуждения внутреннего. Вместо того чтобы заменить страх перед барином на сознательное уважение к истине, он просто отменил само понятие авторитета.
Мы получили свободу слова, но забыли, что свобода без культуры мышления превращается в право на громкую глупость. Нам не нужно возвращать «власть силы». Нам нужно вернуть власть компетенции — не как ярмо, а как единственный способ выживания в сложном мире.
Мы привыкли называть раннее Средневековье «Тёмными веками». Но давайте будем честны: та тьма была вынужденной. В V–X веках книга стоила как стадо коров, грамотность была монополией клириков, а выживание требовало всех физических сил. Средневековому крестьянину мы прощаем тьму его разума — она была следствием дефицита света, источников, времени. В католическом каноне существует понятие «непреодолимое невежество» (ignorantia invincibilis) — состояние, когда человек объективно не мог получить знание и потому не несёт моральной ответственности за своё незнание. Его невежество было бедой, а не виной.
Но какое оправдание найдём мы для современников? Речь, разумеется, не о тех, кто задавлен нуждой. Массовая переработка, «крысиные бега» за выживание, переходящие из поколения в поколение, отсутствие сил на духовные задачи — это трагедия, и таким людям можно лишь сочувствовать. Но они не предмет этой статьи. Наш взгляд направлен на других: на тех, кто обладает ресурсами, комфортом и, главное, свободным временем. Это сытые, благополучные сыны человечества. Они учатся, посещают тренинги, слушают подкасты, поглощают гигабайты контента. Однако их занятость — не свобода и не праздность в классическом смысле. Это другая форма несвободы: информационная перегрузка без структуры, хаотичное потребление без иерархии смыслов. Комфорт освободил их от борьбы за выживание, но не дал им того, чего лишил страх: необходимости думать самостоятельно.
Я задаю главный и самый страшный вопрос: как общество, в котором знания Аристотеля, Канта и Эразма доступны бесплатно по одному клику, умудрилось провалиться в дохристианскую, пещерную форму невежества? Почему, имея в кармане устройство с доступом ко всей мудрости мира, эти люди не в состоянии разрешить элементарные этические вопросы?
Ответ на этот вопрос в своё время дал Альберт Швейцер. Катастрофа произошла потому, что этическое развитие цивилизации безнадёжно отстало от её материального прогресса. Начиная с Ренессанса, а особенно в XIX и XX веках, человечество бросило все силы на покорение природы. Мы создали машины, лекарства, интернет и даже искусственный интеллект. Мы стали титанами в физике.
Но в этике мы остались детьми, а то и деградировали до варваров. Швейцер предупреждал: культура — это не паровые машины и уж тем более не смартфоны. Культура — это прежде всего этическое совершенствование индивида. Когда материальное могущество растёт, а нравственная сила духа слабеет или стоит на месте, случается катастрофа. Корабль цивилизации получил слишком мощный двигатель, но потерял руль и направление.
Этот этический дефицит — не просто отставание. Именно он создал почву для следующего, более опасного шага: активного отказа от самой этики. Сначала человек перестаёт развивать нравственное суждение, потому что материальный прогресс не требует его напряжения. Затем, оказавшись перед лицом сложных моральных вопросов, которые мир всё настойчивее ставит перед ним, он чувствует беспомощность. А беспомощность, как мы увидим ниже, легко превращается в агрессию — направленную против самой сложности. Вопросы, которые ставит перед нами современность: биоэтика, ядерное оружие, власть алгоритмов, — стали бесконечно острее, чем в прошлом. Однако душевные силы человека, его способность к состраданию, самоограничению и ответственности, не только не выросли, но и атрофировались от комфорта. Именно этот чудовищный разрыв между мощью наших технологий и немощью нашей совести заставляет людей безумствовать. Они чувствуют, что мир летит в пропасть, но, не имея этического стержня, реагируют на это как испуганные звери: агрессией, отрицанием реальности и уходом в сладкие иллюзии.
2
Невежество всегда было пассивным. Оно было просто отсутствием — отсутствием света, отсутствием воли к пониманию. Сегодня невежество стало активной силой. Оно перешло в наступление. Мы наблюдаем трагическое «отречение от мышления» — но это отречение не тихое, оно громкое и декларативное. Современный невежда не просто не знает; он гордится тем, что не знает. Он возвёл своё невежество в ранг альтернативной точки зрения, требуя для него тех же прав, что и для истины, добытой трудом и сомнениями. Такой человек, ощущая внутреннюю пустоту и бессилие перед сложностью мира, находит спасение в скрытой агрессии. Чтобы не чувствовать себя ничтожным, он объявляет разум врагом. Сложность становится для него оскорблением. Логика — инструментом угнетения.
Самое поразительное в этом бунте — его сентиментальная требовательность. Глупость сегодня не просто агрессивна, она капризна. Она требует понимания. Она взывает к гуманизму, извращая его суть. «Примите меня таким, какой я есть», — кричит глупость. «Моё мнение имеет ценность не потому, что оно верно, а потому, что оно моё». «Да, может, я многого не знаю, но я добрый — главное, оставаться человеком». Это торжество отчуждённой личности, для которой «иметь» то, что она наивно считает мнением, куда важнее, чем «быть» разумным. Она требует снисхождения к себе, называя любую критику «снобизмом» или «нетерпимостью». Разумный человек оказывается в этической ловушке: указывая на глупость, он немедленно будет обвинён в высокомерии и отсутствии эмпатии. Глупость научилась использовать язык демократии и психотерапии, чтобы защитить своё право оставаться глупостью. Она требует «безопасного пространства» для своих заблуждений.
Когда такие люди, лишённые способности к здравой дискуссии, сталкиваются с тем, кто мыслит ясно, они не вступают в открытый спор — они просто меняют поле битвы. Уходят из области разума в область мнимой добродетели и сентиментальности. Там трезвость мысли объявляется жестокостью, требовательность — высокомерием, а ясность — злом. «Да, мы не так умны, как ты, — говорят они, — но мы добрые». В этой фразе заключена подмена, одновременно опасная и удобная. Доброта здесь выступает не как результат внутренней работы, а как утешительный приз за отсутствие ума, как щит, которым прикрывают собственную беспомощность. Фридрих Ницше называл это моралью слабых. В «Генеалогии морали» он показывает, как неспособность к силе, к действию, к риску и к мышлению перерабатывается в систему ценностей, где бессилие возводится в добродетель, а сила объявляется пороком. Так рождается ressentiment — затаённая враждебность, переодетая в нравственную правоту. Фраза «мы не умны, но мы добрые» — прямой потомок этого механизма. Слабость не признаёт себя слабостью. Она переименовывает себя в заслугу.
3
Корень всей этой трагедии лежит в страхе, а следовательно — в трусости. Мышление — тяжкий труд и огромная ответственность. Мыслить — значит постоянно сомневаться, рисковать своим душевным комфортом. Эмансипация невежества — это форма бегства от свободы. Люди сбиваются в стаи, объединённые простыми лозунгами, потому что индивидуальное мышление делает их одинокими. В толпе, скандирующей примитивные истины, человек чувствует тепло и силу. Он отдаёт своё «Я» растворению в коллективном бессознательном, где не нужно ни логики, ни этики — есть только чувство принадлежности.
Когда общество отказывается от обязанности мыслить, оно неизбежно скатывается к варварству, даже если это варварство пользуется смартфонами и летает в космос. Эмансипация невежества — это прелюдия к катастрофе человечности.
Здесь мы сталкиваемся с тем, что слова «невежда», «глупец» и даже «плохо информированный» безнадёжно устарели. Они описывают человека, которому чего-то не хватает. Но современный представитель массы не чувствует нехватки — напротив, он переполнен. Для описания этого нового типа нужен новый термин.
Мы имеем дело с доксопатией. Термин происходит от греческого doxa (мнение) и pathos (страсть, патологическое состояние). Доксопатию можно обозначить, как социокультурное и психологическое расстройство, характеризующееся навязчивым отождествлением личности с собственными суждениями, не подкреплёнными компетентностью, знаниями или опытом. В отличие от классического невежества (пассивного отсутствия знаний), доксопатия представляет собой активную, агрессивную форму отказа от познания в пользу декларации мнения. Доксопатия проявляется в истеричном требовании признать субъективное, дилетантское суждение равноценным экспертному знанию или объективному факту — на основании «свободы слова» или «уважения к личности».
Важно понимать: доксопатия вовсе не набор когнитивных искажений, которые психология давно описала как базовые свойства необученного ума. Человеческий мозг во все эпохи тяготел к чёрно-белому мышлению, стадному инстинкту и нечувствительности к чужому опыту. Однако доксопатия — это не просто «необученный мозг плюс интернет». Её отличительный признак — напыщенная гордость. Доксопат не просто не знает; он знает, что не знает, и тем не менее требует за это уважения. Это именно активная, торжествующая разновидность невежества, которая присвоила себе язык прав и достоинства.
Доксопат — это новый варвар цифровой эпохи. Он требует признания своего бреда равноправной точкой зрения. Он требует кафедр, эфирного времени и законодательной защиты своих чувств. Если мы будем рассматривать «эмансипацию невежества» как социально-психологический недуг, то сможем выделить ряд характерных симптомов, указывающих на переход от обычного невежества к агрессивному отказу от разума.
Доксопат испытывает физиологический дискомфорт от нюансов, полутонов и сложности. Любая попытка объяснить явление многогранно вызывает ярость. Основной симптом — потребность свести всё к чёрно-белой картине мира. «Скажите мне просто: кто виноват и что делать». Сложность воспринимается как попытка обмана и пустого философствования.
Главную черту доксопата можно назвать онтологической истерией. Если Декарт утверждал «Я мыслю, следовательно, я существую», то доксопат живёт по формуле: «Я высказываюсь, следовательно, я есть». Его личность лишена внутреннего гравитационного центра. В тишине, наедине с собой, он перестаёт существовать — он распадается. Чтобы собрать себя заново, ему необходим акт публичной трансляции мнения. Ему не важна истинность высказывания — ему важна реакция среды. Мнение для него — это не результат интеллектуального труда, а способ подтвердить свою биологическую жизнь. Это почти что крик «Я здесь!», только замаскированный под социальную позицию.
Отдельного внимания заслуживает то, что доксопат не отвергает науку и культуру открыто — он совершает с ними нечто более страшное: он их имитирует. Мы наблюдаем феномен интеллектуального карго-культа. Во время Второй мировой войны на островах, где жили племена на уровне первобытного строя, высаживались американские военные. Они вырубали джунгли, строили взлётно-посадочные полосы и получали с неба «подарки богов»: самолёты привозили еду, одежду, инструменты. Местные жители наблюдали и недоумевали: белые люди не охотятся, не выращивают еду, а только маршируют, надевают наушники, машут флажками и зажигают огни на полосах. И за эти ритуалы боги посылают им всё это добро? Война закончилась, военные улетели, груз перестал поступать. Туземцы пришли к удивительному выводу: белые просто знали правильный магический ритуал призыва. И вот, чтобы вернуть «карго», они начали имитировать действия военных. Построили из соломы и бамбука макеты самолётов в натуральную величину, сделали диспетчерские вышки и наушники из половинок кокоса. Маршировали с палками вместо винтовок и зажигали костры вдоль бывших полос — в надежде, что боги пришлют им еду, не понимая, как работает авиация.
Доксопат таким же образом имитирует внешние признаки ума — слова, пафос, позы, — чтобы получить социальное одобрение, однако внутри у него пустота. Это «соломенный интеллект». Он усвоил внешние атрибуты сложного мышления: выучил слова «абьюз», «дискурс», «травма», «деконструкция», «нарратив», «априори». Но использует эти термины не как инструменты анализа, а как магические амулеты или дубинки. Он семантический паразит: берёт сложное понятие и выедает его суть, оставляя лишь эмоциональную оболочку. В его устах «фашизм» — это всё, что ему неприятно; «насилие» — любой дискомфорт; «депрессия» — плохое настроение. Он убивает точность языка, превращая словарь в набор эмоциональных смайликов.
Доксопат живёт в вечном, плоском «сейчас». Для него история человечества — не сложный процесс причин и следствий, а пространство для поиска компромата. Он судит Юлия Цезаря, Достоевского или Наполеона по этическим методичкам, написанным в социальных сетях сегодня утром, и он искренне не понимает контекста. Для него прошлое — это «варварство», которое нужно отменить, а настоящее — вершина моральной эволюции. Эта инфантильная экстраполяция делает его неспособным учиться у истории. Он заперт в клетке собственной актуальности. Более изощрённый тип доксопата безукоризненно верит в прогресс — и измеряет его соотношением современных достижений с прошлыми. Он не в состоянии осознать, что прогресс не измеряется тем, насколько мы лучше самих себя вчера; он измеряется тем, насколько мы способны осознавать свои ошибки и не повторять их завтра.
Ещё одна удивительная способность доксопата — абсолютная неуязвимость к опыту. Его сознание покрыто «тефлоном»: к нему не прилипают ошибки. Пойманный на прямой лжи, на фактической ошибке или логическом противоречии, он не испытывает стыда. Срабатывает защитная амнезия. Он не рефлексирует, не делает выводов, не меняется. Уже на следующий день с той же безапелляционной уверенностью вещает о новой теме. Он может одновременно верить в две взаимоисключающие вещи, если это комфортно для его эго. Логическая целостность для него — пережиток прошлого. Поэтому неуязвимость к опыту у него легко уживается с культом «личного опыта» в борьбе против знания.
Происходит невиданное, тотальное обесценивание экспертного знания в пользу бытового эмпиризма. Фразы вроде «Я этого не видел, значит, этого нет» или «Университеты только мозги пудрят, а я жизнь знаю» произносятся с чувством морального превосходства. Невежество воспринимается как «аутентичность» и даже «народная мудрость».
Доксопат позиционирует себя как жертву «интеллектуальных элит». Пойманный на фактической ошибке или логическом противоречии, он не смущается, он обижается. Он заявляет, что его «чувства» или «мнение» были оскорблены фактами. Объективная реальность отвергается, если она травмирует его эго. Он искренне верит в то, что дилетантское суждение и профессиональная экспертиза имеют одинаковый вес в дискуссии. Ведь в интернете все равны... В мире доксопата субъективное ощущение обладает высшей юридической силой, чем объективный факт. Если факты травмируют его чувства — тем хуже для фактов.
Доксопат отказывается от собственного рассудка, чтобы слиться с группой. Он не способен выстроить логическую цепочку самостоятельно, но мгновенно и яростно воспроизводит лозунги, услышанные от авторитетов или в «эхо-камерах». Эмансипация невежества таким образом разорвала связь между причиной и следствием. Это своего рода «шизофрения культуры»: человек перестаёт верить собственным глазам и базовой логике, если они противоречат его убеждениям или мнению его «стаи». Реальность больше не является критерием истины; критерием становится психологический комфорт. Отсюда и тотальная конспирология: простые, логичные объяснения отвергаются с презрением, потому что они «слишком просты» и не дают чувства избранности. Доксопат верит в нелепые нагромождения лжи, потому что здравый смысл скучен и требует признания фактов, а миф льстит его самолюбию.
Потеряв веру в способность мыслить автономно, доксопат совершил моральное самоубийство. Он объявил добро и зло скучной условностью, «делом вкуса», где нет правых и виноватых. Но свято место пусто не бывает: психика не выносит пустоты. Выбросив за борт достижения веков — от Евангелия до Просвещения, — он бессознательно начал искать нового хозяина. Свято место заняли грубые идолы: культ технологии, поклонение и животный восторг перед материальным успехом. Релятивизм оказался лишь смазкой, облегчающей соскальзывание в новое рабство. Отрицая объективную мораль, доксопат лишь расчистил место для тирании абсурда.
Выше уже упоминался ressentiment — понятие, введённое Ницше и развитое социологами. Повторим его снова, ибо оно здесь ключевое. Ressentiment — это не просто зависть к чужому знанию, это жгучая ненависть к самому факту существования кого-то, кто сложнее, глубже и тоньше. Доксопат ощущает свою неполноценность, но вместо того чтобы тянуться вверх, он желает опустить всё вокруг до своего уровня. Поскольку он не может возвыситься до понимания, он объявляет само понимание пороком. Это наглядный пример злокачественной трансформации чувства неполноценности в моральное «превосходство».
Мыслящий человек объявляется «врагом народа», «оторванным от жизни теоретиком» или «продавшейся элитой». Глупость начинает мстить разуму за то, что разум вообще существует. Она стремится обесценить всё, что не может постичь: сложная книга называется «скучной», тонкое искусство — «мазнёй для снобов», научный факт — «заговором», глубокие моральные вопросы — «пустым философствованием и софизмом». Это бунт посредственности, которая хочет законодательно запретить любое превосходство.
4
Как же так случилось? Вина за происходящее лежит не только на одичавшей массе. Самый суровый счёт история должна предъявить тем, кто называет себя публичной интеллектуальной элитой. Вместо того чтобы выполнять свою прямую функцию — быть камертоном разума и задавать стандарты мышления — эти люди превратились в торговцев информационным шумом. Они предали саму суть просвещения. Вместо системной картины мира они скармливают толпе разрозненные факты, обрывки теорий и эмоциональные триггеры. Они не учат людей тому, как думать; они лишь диктуют, что чувствовать. Этим интеллектуалам катастрофически не хватает интеллигентности.
Наблюдая за этими наставниками и профессорами, видишь не поиск истины, а нарциссическую ярмарку. Колоссальная энергия уходит не на борьбу с невежеством, а на борьбу друг с другом. Они перекрикивают оппонентов, соревнуются в язвительности и поливают грязью конкурентов, превращая дискуссию в гладиаторские бои на потеху публике. Тем самым лишь легитимизируют агрессию и нетерпимость в глазах своих последователей.
Такое поведение глубоко постыдно. Гордиться охватами и рейтингами в такой ситуации — это признак моральной слепоты. Какая ценность в миллионной аудитории, если большая её часть — это доксопаты, неспособные к критическому анализу? При этом они оправдывают себя наивной верой в то, что их деятельность благородна. Им кажется, что, говоря обо всём сразу, беспорядочно перескакивая с политики на метафизику и между этим театрально пуская сентиментальную слезу над томиком поэзии, они побуждают аудиторию к мышлению. Но это всего лишь фарс. Этот хаотичный поток эмоций и цитат не учит мыслить; он лишь создаёт видимость духовной жизни. Это не просвещение — это дешёвый спектакль для тех, кто хочет чувствовать себя умным, не прилагая умственных усилий.
Коллекционировать одобрение толпы, лишённой разума, — значит быть королём на кладбище. Эти «лидеры мнений» не просвещают общество, они паразитируют на его болезни. Если у них осталось хоть немного ответственности и совести, им следовало бы остановиться и осознать: власть над умами, которые не умеют работать, — это не достижение. Это приговор их собственной компетентности.
5
Но есть ли выход? В определённой мере — да. Не из ситуации вообще (об этом даже нет смысла писать), а для отдельного человека, который ещё не потерял себя. Автор предлагает лишь паллиативную помощь, а не решение. Выход лежит в плоскости личной этики и ментальной гигиены.
Скажем честно: то, что будет описано ниже, адресовано тем, кто уже в значительной мере свободен от доксопатии. Кто готов читать эти строки — тот, по всей видимости, уже ищет. Доксопат с его «тефлоновым» сознанием эти рецепты не примет: он в них не нуждается, ибо не чувствует болезни. Поэтому речь пойдёт не о том, как исправить мир, а о том, как сохранить себя в нём. Чтобы выбраться из ямы, нужно пройти через три болезненных этапа.
Первое. Нам нужно реабилитировать здоровое чувство стыда за невежество — не токсичный стыд, разрушающий личность, а сигнал организма, указывающий на нехватку. Сказать «Я не знаю» должно снова стать признаком силы, а не слабости. Мы должны перестать поощрять мнение, не оплаченное трудом познания. Снисхождение к глупости должно быть признано формой морального безразличия.
Второе. Переход от модуса «Иметь» к модусу «Быть». Эрих Фромм видел корень зла в том, что человек стремится «иметь» мнение как вещь. Доксопат считает свои мысли собственностью и защищает их как дом. Выход — в модусе «Быть». Быть разумным — это процесс, а не результат. Это готовность каждое утро пересматривать свои взгляды под давлением фактов. Это понимание того, что Я — это не мои идеи. Если моя идея ошибочна и я её отбрасываю, я не становлюсь меньше — я становлюсь чище.
Третье. В эпоху эмансипации невежества разумные люди не должны пытаться перекричать толпу. Это бесполезно. Они должны создавать свои сообщества, свои «монастыри духа» — в семьях, в кругу друзей, — где действуют жёсткие правила логики, любви и доказательности.
Мы должны отказаться от сладкого наркотика «всезнания» и лёгких ответов. Мы должны принять тот факт, что истина часто бывает скучной, сложной и неприятной. И да, автор настаивает на том, что мы это ДОЛЖНЫ. Победить доксопата во внешнем мире сложно, но убить его в себе — наша прямая обязанность. Как писал Альберт Швейцер: «Личный пример — это не главное средство влияния на других; это единственное средство».
Кому-то призыв уйти в «монастыри духа» покажется капитуляцией. Проницательный читатель возразит: «Пока умные будут спасать истину в тишине своих библиотек, доксопаты на площадях примут законы, запрещающие Канта как недостаточно толерантного, а логику — как инструмент угнетения». Что ж, будем честны: весьма вероятно, что именно так и случится.
Автор этих строк никогда не возлагал на нашу цивилизацию надежд на обязательный благополучный финал. Эта маленькая статья не несёт в себе цели чудесного исцеления общества и возвращения его к здравому смыслу, которым оно, по правде говоря, никогда в полной мере и не руководствовалось. Поэтому задача этого текста иная. Она не политическая, а экзистенциальная. Это попытка подать сигнал бедствия или, если угодно, зажечь маяк над бушующим морем глупости. Я пишу это с единственной целью: ободрить тех немногих, кто ещё сохранил ясность взгляда. Чтобы вы, читая эти строки, знали наверняка: вы не сошли с ума. Вы не одни. Я тоже это вижу.
1 марта 2026