– Мамочка, успокойте ребёнка. Тут другие дети спят.
Я прижала Данилку к себе и зашептала ему на ухо. Ему было четыре года. Температура держалась третьи сутки. Капельница тянулась из тонкой ручки, и он боялся пошевелиться, потому что игла колола изнутри.
Семь дней мы уже лежали в этой больнице. Областная детская, третий этаж, отделение пульмонологии. Двенадцать коек в палате, шесть из них – дети до пяти лет. И одна медсестра на этаж. Одна на двадцать четыре ребёнка. Галина Петровна. Пятьдесят с лишним лет, халат застиран до серости, на ногах стоптанные тапки. Она была здесь главнее врачей. Так казалось. Нет, так и было.
Первый раз я всё проглотила. Ну устала женщина. Ночная смена. Дети капризничают. Я бы тоже, наверное, раздражалась.
Но это было только начало.
***
Данилка попал в больницу с пневмонией. Правосторонней, нижнедолевой. Врач на приёме в поликлинике три дня подряд говорил «ОРВИ, пейте больше жидкости». Три дня. А на четвёртый у сына посинели губы. Я вызвала скорую. Рентген показал всё сразу.
Нас привезли в областную около одиннадцати вечера. Приёмный покой – длинный коридор с жёлтыми стенами и запахом хлорки. Данилку трясло. Я держала его на руках и ждала, пока оформят документы. Сорок минут ждала. Потом нас подняли на третий этаж.
Галина Петровна встретила нас у поста. Посмотрела на Данилку, потом на меня.
– Вещи где?
– В пакете, – я показала.
– Пакет в тумбочку. Ребёнка на кровать. Раскладушка для вас – в коридоре, берите сами.
И ушла. Ни слова о том, какие лекарства будут ставить. Ни слова о режиме. Ни слова утешения – ребёнку четыре года, его трясёт, он плачет.
Я вытащила раскладушку из кладовки. Ржавая, скрипучая, с матрасом в пятнах. Бельё мне никто не предложил. Я постелила своё полотенце, положила куртку вместо подушки.
В ту ночь Данилка проснулся в два часа. Плакал. Не кричал – плакал тихо, как котёнок, которого забыли на улице. Я взяла его на руки. Он горел. Я пошла к посту.
Галина Петровна сидела за столом, перед ней лежал журнал – какой-то женский, с яркой обложкой. Она подняла голову.
– Чего?
– У него температура, по-моему, поднялась. Можно градусник?
Она посмотрела на меня так, будто я попросила луну с неба.
– Жаропонижающее ставили в десять. Следующее – в шесть. Ждите.
– Но ему плохо. Он весь горит.
– Мамочка, тут двадцать четыре ребёнка. Всем плохо. Ждите до шести.
Я вернулась в палату. Обтирала Данилку мокрым полотенцем до утра. Каждые двадцать минут мочила его в раковине и снова обтирала. Пять часов. Руки тряслись от усталости. В шесть пришла другая медсестра, утренняя, и поставила укол.
Температура начала спадать только к восьми.
Я тогда подумала: ладно. Бывает. Ночная смена, один человек на весь этаж. Не сахар.
Но на следующую ночь всё повторилось. И через ночь. И через две. Каждый раз, когда дежурила Галина Петровна, – а дежурила она через ночь, четыре раза в неделю, – я знала, что помощи не будет.
***
На четвёртый день случилось то, после чего я перестала оправдывать эту женщину.
Днём к Данилке приходил лечащий врач. Молодой парень, Артём Викторович. Внимательный. Посмотрел снимки, послушал лёгкие, объяснил, что антибиотик начал действовать, но курс – десять дней минимум.
– Ночью может быть беспокойный, – сказал он. – Если температура выше тридцати девяти – зовите медсестру, пусть ставит литическую.
Я кивнула. Записала в телефон: выше тридцати девяти – литическая.
В ту ночь дежурила Галина Петровна.
Данилка заснул в девять. Я легла на раскладушку. В одиннадцать он начал ворочаться. В полночь – плакать. Я потрогала лоб. Огонь. Достала градусник. Тридцать девять и два.
Я взяла его на руки и пошла к посту.
Галина Петровна разгадывала кроссворд. Карандаш в руке, рядом кружка с чаем.
– Тридцать девять и два, – сказала я. – Врач утром говорил, что можно литическую поставить.
Она даже не подняла голову.
– Литическую ему в десять ставили.
– В десять было тридцать семь и пять. Сейчас уже тридцать девять и два. Поднялась.
– Ну и что? Следующий жаропонижающий – через четыре часа. В два ночи.
– Но врач сказал – при тридцати девяти можно раньше.
Она наконец посмотрела на меня. Медленно положила карандаш. И сказала тем голосом, которым разговаривают с очень глупыми людьми:
– Мамочка. Я тут тридцать лет работаю. А ваш врач – мальчишка после ординатуры. Я лучше знаю, когда ставить укол, а когда нет. Идите в палату и не мешайте.
Я стояла в коридоре с горячим ребёнком на руках. Он цеплялся за мою шею и тихо скулил. В палате за стеной кто-то из детей тоже плакал. Тусклый свет, запах лекарств, линолеум в трещинах.
Я вернулась в палату. Снова обтирала его полотенцем два часа подряд. В два ночи пошла за уколом. Она поставила. Молча. Не глядя на меня.
В ту ночь я спала сорок минут. Сорок минут за всю ночь.
Я позвонила маме утром и сказала, что всё нормально. Зачем её пугать. Она и так переживала. Но нормально не было. Ничего не было нормально.
***
На пятый день я попыталась поговорить с заведующей отделением.
Надежда Ивановна, крупная женщина с усталыми глазами, выслушала меня в кабинете. Я рассказала про ночные отказы. Про кроссворды. Про тридцать лет опыта, которые перевешивают назначения врача.
Она кивнула.
– Я поговорю с ней.
– А можно, чтобы в её смены мне хотя бы разрешали самой давать жаропонижающее? Я купила свечи, сироп – всё есть.
– Нет. Препараты даёт только медперсонал. Это правила.
– Но она не даёт.
– Я поговорю, – повторила заведующая и открыла дверь, давая понять, что разговор окончен.
Ничего не изменилось. Вечером Галина Петровна вышла на смену как обычно. Только теперь она смотрела на меня с чем-то новым в глазах. С раздражением, которое перешло в открытую неприязнь.
В десять вечера она зашла в палату проверить капельницы. Данилка не спал – лежал тихо, смотрел мультик на моём телефоне. Без звука, в наушниках. Я специально купила детские наушники, чтобы не мешать другим детям.
– Уберите телефон, – сказала Галина Петровна. – Отбой в девять.
– Он не спит. Температура не даёт. Хотя бы так отвлекается.
– Я сказала – отбой. Телефон убрать.
Я убрала. Данилка посмотрел на меня и заплакал. Тихо, без крика. Просто слёзы потекли по щекам.
– Мам, мне жарко.
Я положила влажную тряпочку ему на лоб. Она зашипела от прикосновения, как утюг. Ну, мне так показалось. Тридцать восемь и девять. До тридцати девяти не дотягивало – значит, к посту идти бесполезно.
Три женщины в палате – мамы других детей – молчали. Все всё видели. Никто не вмешивался. Потому что каждая боялась, что Галина Петровна начнёт так же относиться к её ребёнку.
Я сидела на раскладушке и слушала, как мой сын пытается дышать заложенным носом. Рёбра ходили ходуном. Четыре года. Четырнадцать килограммов. Капельница в руке. И женщина, которая решает, когда ему можно получить лекарство, а когда нет. Не потому что нельзя. А потому что ей лень встать.
Нет. Не потому что лень. Потому что она может.
***
Шестой день. Данилке стало лучше днём. Температура впервые за неделю опустилась до тридцати семи. Артём Викторович осмотрел его и сказал, что динамика хорошая, но выписывать рано – ещё четыре дня капельниц.
Я обрадовалась. Сын поел каши. Первый раз за трое суток поел сам, ложкой. Я смотрела, как он ест, и у меня щипало в носу от облегчения.
Вечером Данилка даже немного поиграл. Я достала из сумки машинку, которую привезла из дома, и он катал её по одеялу. Тихо, спокойно. Другие дети в палате тоже чувствовали себя лучше. Маленькая Алиса на соседней кровати уже бегала по палате.
В девять я уложила Данилку. Он заснул быстро. Я легла на раскладушку и тоже отключилась – впервые за шесть суток почувствовала, что могу расслабиться.
В два ночи Данилка закричал.
Не заплакал. Закричал. Я подскочила так, что ударилась головой о спинку кровати. Схватила его. Горячий. Весь мокрый от пота. Глаза закатились.
Температура. Я схватила градусник. Тридцать девять и семь.
Взяла его на руки. Побежала к посту.
Галина Петровна сидела на стуле, откинувшись назад. В руке – телефон. На экране мелькали карточные пасьянсы.
– Тридцать девять и семь! – я даже не сказала, а почти выкрикнула. – Ему нужен укол!
Она посмотрела на экран телефона, потом на меня.
– Во сколько последний жаропонижающий был?
– В десять. Четыре часа назад. Можно уже!
– Я же сейчас встану и сделаю, – она сказала это так, будто я просила её подвинуть кресло. Положила телефон на стол. Встала. Пошла за лекарством.
Данилка кричал у меня на руках. Не плакал – кричал в голос. От боли, от страха, от температуры. В коридоре проснулись дети в соседней палате. Кто-то тоже захныкал.
Галина Петровна вернулась со шприцем. Сделала укол. Данилка дёрнулся и заплакал ещё сильнее.
И тут она сказала.
Спокойно. Деловито. Как будто объясняла мне расписание автобусов.
– Мамочка. Если ваш ребёнок будет так орать по ночам – я переведу его в инфекционное отделение. Там боксы. Там хоть заоритесь, никому мешать не будете.
Я замерла. Данилка рыдал, уткнувшись мне в плечо. Мокрый, горячий, маленький.
– Что? – переспросила я.
– Что слышали. Тут другие дети. Другие матери. Ваш ребёнок мешает всему этажу. В инфекционке ему самое место.
В инфекционке. Ребёнку с пневмонией. В отделение, где лежат дети с кишечными инфекциями, с ветрянкой, с неизвестно чем. Перевести четырёхлетнего мальчика с воспалением лёгких к инфекционным больным – потому что он кричит от температуры тридцать девять и семь.
Я стояла в коридоре. Пальцы вцепились в Данилкину пижаму. Ногти побелели.
Она развернулась и ушла к своему столу. Сдвинула журнал. Взяла телефон. Открыла пасьянс.
Я стояла ещё минуту. Может, две. Данилка перестал кричать – укол начал действовать. Он только всхлипывал у меня на руке, вздрагивая всем телом.
Я вернулась в палату. Положила его на кровать. Накрыла одеялом. Он схватил меня за палец и не отпускал.
– Мам, она злая, – прошептал он. – Она меня заберёт?
– Нет, – сказала я. – Никто тебя не заберёт.
Пальцы. Четыре года. Четырнадцать килограммов. Капельница. И он спрашивает, заберёт ли его злая тётя.
Я села на раскладушку. Не легла – села. И сидела до утра.
В голове было пусто и звонко. Как в колоколе, по которому ударили.
***
Утром я не пошла к заведующей. Не пошла к лечащему врачу. Я взяла телефон и сделала три вещи.
Первое: написала жалобу на портал Минздрава. Подробную. С датами, именами, температурами. Семь ночей. Четыре отказа в своевременной помощи. Угроза перевести ребёнка с пневмонией в инфекционное отделение за то, что он плачет.
Второе: позвонила подруге, которая работает журналистом в местной газете. Рассказала всё. Она записала.
Третье: утром, когда Галина Петровна заканчивала смену и собиралась домой, я подошла к ней у поста. При двух других медсёстрах. При маме Алисы, которая стояла рядом. При санитарке, которая мыла пол в коридоре.
– Галина Петровна, – сказала я.
Она обернулась. Бровь вверх.
– Вчера ночью вы угрожали перевести моего сына в инфекционное отделение за то, что он плакал от температуры тридцать девять и семь. Ребёнку четыре года. У него пневмония. Он не мог не кричать.
Она открыла рот.
– Мамочка, я вам ничем не угрожала. Я сказала...
– Вы сказали – «если будет орать, переведу в инфекционку». Дословно. Я записала. И я записала все семь ночей, когда вы отказывали в помощи. Отказывали ставить жаропонижающее, хотя время уже вышло. Отказывали мерить температуру. Читали журналы и играли в пасьянс, пока дети горели.
Коридор затих. Санитарка перестала возить шваброй.
– Я подала жалобу в Минздрав. Сегодня утром. Номер обращения у меня записан. И я позвонила в редакцию «Городского вестника». Журналист приедет сегодня к двенадцати. Хотите – расскажите ей свою версию.
Галина Петровна стояла с курткой в руках. Лицо стало серым. Не красным – серым.
– Ты... вы... вы что делаете? – голос изменился. Куда делась та женщина с ледяным спокойствием? – Я тридцать лет тут работаю! Тридцать лет!
– За тридцать лет вы, видимо, забыли, зачем вы тут, – сказала я. – Вы тут для детей. Не дети для вас.
Мама Алисы, стоявшая у стены, вдруг подала голос:
– Она и моей дочке ночью отказывала. Два раза. Я просто боялась связываться.
Вторая медсестра, Оксана, молодая девчонка лет двадцати пяти, смотрела в пол. Третья – Вера, женщина средних лет – отвела взгляд.
Галина Петровна посмотрела на них. Потом на меня. Потом надела куртку и вышла. Не сказала больше ни слова.
Я стояла в коридоре. Пахло хлоркой. Где-то за стеной капала вода из крана. Колени подрагивали. Не от страха – от того, что я наконец сказала то, что говорила себе семь ночей подряд. Только себе. А теперь – вслух. При всех.
***
Журналист приехала к двенадцати, как и обещала. Поговорила со мной, с мамой Алисы, с ещё одной женщиной из соседней палаты, которая лежала с сыном две недели назад и тоже столкнулась с Галиной Петровной.
К вечеру позвонила заведующая. Голос натянутый.
– Зачем вы это сделали? Мы же могли решить внутри.
– Мы решали внутри, – ответила я. – Пять дней назад. Вы сказали «поговорю». Ничего не изменилось.
– Теперь будет проверка. Из управления здравоохранения. Вы понимаете, что это значит для отделения?
– Я понимаю, что это значит для детей, которым ночью отказывают в помощи.
Она замолчала. Потом тихо:
– Галина Петровна отстранена от ночных дежурств.
– Это не мне решать. Это решайте вы. Я просто хочу, чтобы мой сын получал лечение, за которое я, между прочим, плачу налоги, – вовремя. Не когда ей удобно. А когда ему нужно.
Заведующая положила трубку.
Данилка в тот вечер спал спокойно. Температура не поднималась. Капельницу ставила Оксана – молодая медсестра. Аккуратно, тихо, с улыбкой. Погладила Данилку по голове.
– Не бойся, маленький. Сейчас поставлю – и спать будешь.
Он посмотрел на неё и улыбнулся. Первый раз за неделю.
Я отвернулась к стене. Кусала губу. Потому что от этой простой человеческой улыбки медсестры мне стало так горько за все предыдущие семь ночей, что хотелось выть.
***
Через неделю Данилку выписали. Пневмония отступила. На снимке – чисто. Артём Викторович пожал мне руку и сказал: «Вы молодец, что не опустили руки». Я кивнула. Не стала ничего говорить.
Статья в «Городском вестнике» вышла через три дня после выписки. Заголовок был резкий. Под ним – моя история. Без имён, но с деталями. Достаточными, чтобы понять, о ком речь.
Проверка из управления здравоохранения прошла. Что по её итогам – мне официально не сообщали. Знаю только, что Галина Петровна не уволена. Переведена на дневные смены. Но ночные дежурства ей больше не дают.
Мне потом звонили. Разные люди. Одни говорили: «Правильно сделала! Давно надо было!» Знакомая мама из соседнего двора сказала: «Наконец кто-то решился, мы с этой Галиной ещё два года назад мучились, когда дочка с бронхитом лежала».
Но были и другие голоса. Свекровь позвонила первая.
– Зачем ты журналистов позвала? Ты же всё отделение подставила! Там нормальные врачи работают, а теперь из-за тебя к ним проверки ходят. Медсестра – ну грубая, ну бывает. Надо было тихо решить, по-человечески.
И мама подруги, тётя Зоя, при встрече сказала:
– Дочка, ты горячая. Журналисты, жалобы. Ну перетерпела бы. Десять дней – и домой. А так – скандал. Кому от него лучше?
Мне соседка по палате, та самая мама Алисы, написала в мессенджер через месяц: «Нас с Алисой снова положили, в то же отделение. Галины Петровны на ночных сменах нет. Девочки-медсёстры работают. Разница – небо и земля. Спасибо тебе».
А я до сих пор просыпаюсь иногда в два часа ночи. Рука тянется потрогать Данилкин лоб. Он давно здоров. Спит в своей кровати, в своей комнате, обнимает плюшевого медведя. А я всё равно просыпаюсь.
И думаю.
Мне говорят – перегнула. Журналисты, жалобы, публичный скандал. Можно было тише. Можно было терпеливее. Можно было «по-человечески».
А я помню его шёпот: «Мам, она злая. Она меня заберёт?»
И не знаю, что тут можно было «тише».
Но вопрос остаётся. Я его задаю себе каждый раз, когда кто-то говорит «ну зачем ты так».
Перегнула я – или правильно сделала? Надо было терпеть и решать тихо? Или молчать в такой ситуации – значит соглашаться?
***
Вам понравится: