Лидия Семёновна плелась через дворы уже битый час, хотя от дома до булочной было всего-то пять минут ходьбы, но сегодняшний вечер был каким-то особенно тоскливым. Ей совершенно не хотелось возвращаться в свою квартиру, где её ждал только холодный чайник, давно не мытый пол и жирный кот Борис, который за последние годы стал её единственным собеседником, если не считать телевизора, который она включала с утра пораньше и выключала только когда ложилась спать, потому что голоса дикторов создавали хоть какую-то иллюзию присутствия живых людей.
Ноги гудели, в колене противно ныло, погода была дрянная, но Лидия всё равно завернула на детскую площадку, где все качели и скамейки уже намокли, и присела на краешек лавочки под ржавым грибком, поглубже засунув руки в карманы драпового пальто, которое она носила уже лет семь, наверное, но покупать новое было незачем.
Когда-то, ещё при муже, при Игоре, жизнь была совсем другой. Шумной, полной, даже тесной иногда, потому что в двушке росли двое детей — старший Ромка и младшенькая Надя. А теперь Ромка с Надей выросли, Игоря схоронили уже пятнадцать лет назад, и как-то так вышло, что дети, которым она в своё время отдала всё, упорхнули из гнезда и свили свои собственные гнёзда очень далеко.
Рома с женой и двумя детьми погодками осел аж в Краснодаре, Надя укатила в Питер, выскочила замуж за какого-то перспективного айтишника, и теперь они с мужем мотались то по командировкам, то по отпускам за границу. Про мать вспоминали в основном по праздникам, отписываясь в мессенджере стандартными «с днём рождения, мамуль, целую» и скидывая фотки внуков, которые росли какими-то чужими, далёкими, почти незнакомыми детьми, которые никогда не приезжали к бабушке на лето, потому что у них были языковые лагеря, Испания и репетиторы.
Лидия вздохнула, глядя, как по мокрому асфальту скачет жирная ворона, выискивая, чем бы поживиться. Раньше она думала, что дети будут опорой, что на старости лет её будут окружать внуки, что они будут приезжать, звонить каждый вечер, но реальность оказалась куда прозаичнее: Рома звонил раз в месяц, если не забывал, и всегда говорил одно и то же: «Мам, ты как там? Всё норм? У нас работа, дети болеют. Сама понимаешь, не до разговоров». А Надя вообще считала, что раз они перевели матери небольшую сумму на карту, то это снимает с них все остальные обязательства, и можно жить спокойно.
В общем, жизнь после выхода на пенсию превратилась в бесконечный день сурка: утром проснулась — включила телевизор, покормила кота, сварила себе кашу или яичницу, потом опять телевизор, обед, телевизор, вечером прогулка, телевизор, сон.
Иногда Лидия ловила себя на том, что разговаривает вслух, комментируя действия ведущих или даже ругаясь на них, если они говорили какую-нибудь ерунду. Борис в такие моменты косился на неё жёлтым глазом, лениво мотал хвостом и уходил спать на кресло.
В этот вечер она особенно не хотела домой. Там было пусто и душно. Поэтому, даже когда начало накрапывать, женщина не двинулась с места, только плотнее закуталась в пальто и надвинула на лоб вязаную шапку.
— Лида? — раздалось вдруг откуда-то сбоку. — Лидия, вы?
Она вздрогнула и подняла голову. Рядом со скамейкой стоял высокий сутулый мужчина в старомодном коричневом плаще и кепке, из-под которой виднелись седые виски и внимательные серые глаза. Она его сразу узнала — это был Геннадий Петрович, который жил в соседнем подъезде и тоже постоянно гулял по двору с палочкой. Они иногда сталкивались в лифте или у мусорки, обменивались дежурными фразами про погоду, и на этом всё заканчивалось.
— Гена? — удивилась Лидия Семёновна. — Вы чего это под дождём? Простынете же.
— А вы? — усмехнулся он, присаживаясь на краешек скамейки рядом, предварительно постелив на мокрое место газету, которую достал из кармана. — Я смотрю, вы уже второй час тут сидите. Я из окна видел, как вы пришли, думал, сейчас уйдёте, а вы всё сидите и сидите. Решил спуститься, проверить, вдруг плохо вам?
— Да не плохо, — махнула рукой женщина. — Домой не хочется, вот и всё. Тоска зелёная, Гена. Такая тоска, хоть вой.
— Знакомо, — кивнул он, достав из внутреннего кармана плоскую фляжку. — Бренди, — пояснил он, заметив её взгляд. — Лекарство от тоски. Будете? Я вообще-то не пью, но иногда, знаете, градусов тридцать пять — самое то, чтобы душу согреть.
Лидия Семёновна хотела отказаться, но потом подумала: а чего терять-то? Всё равно никто не увидит, не осудит. Взяла фляжку, сделала маленький глоток. Обжигающая жидкость покатилась в горло, и по телу разлилось приятное тепло.
— Спасибо, — сказала она, возвращая фляжку. — А вы чего один? У вас же вроде жена была?
— Была, — Геннадий Петрович вздохнул и тоже сделал глоток. — Третий год как схоронил. Сыновья в Москве, один в Измайлово, другой в Медведково. Занятые, свои семьи, работа. Приезжают раз в полгода, звонят по воскресеньям. Вот так и живу. А вы?
— Дети далеко, — коротко ответила Лидия Семёновна. — Редко звонят. Муж давно умер.
— Понятно, — кивнул Геннадий Петрович. — Два сапога пара, выходит. Два одиночества.
Они замолчали, глядя, как дождь барабанит по лужам. Но молчание было не тягостным, а каким-то уютным, словно они знали друг друга много лет и всё уже обсудили, и теперь можно было просто посидеть рядом.
— А я, знаете, Лида, за вами давно наблюдаю, — вдруг признался Геннадий Петрович, и в голосе его послышались нотки смущения. — Вы всегда такая аккуратная, подтянутая, ходите по двору. И всегда одна. Думал, подойти, познакомиться поближе, да всё не решался. А сегодня вот прямо знак свыше — сидите под дождём, как статуя. Думаю, судьба.
Лидия Семёновна удивлённо посмотрела на него.
— Наблюдали? Зачем?
— А что мне еще делать? — усмехнулся мужчина. — В окно смотрю, как вы идёте. Вы же всегда в одно и то же время гуляете, я уже привык. И если вас долго нет, беспокоюсь даже.
— Вот дела, — покачала головой женщина, и ей вдруг стало тепло и как-то странно легко от того, что кто-то за ней наблюдает, кто-то её ждёт, за неё беспокоится. — А я и не знала.
— Так что, может, будем гулять вместе? — предложил Геннадий Петрович. —Вдвоём веселее, да и безопаснее. Я хоть и с палкой, а если что, защитить смогу.
— От кого защищать-то? — засмеялась Лидия впервые за долгое время. — От ворон?
— И от ворон тоже, — улыбнулся он. — Так по рукам?
— По рукам, — кивнула она.
С этого дня их жизнь переменилась. Они встречались каждый вечер, если погода не была совсем уж зверской, и гуляли по парку, который был за домом. Оказалось, что Геннадий бывший инженер, работал на заводе, всю жизнь чертил какие-то детали, а на пенсии увлёкся историей, читал книги и даже сам писал небольшие заметки в местную газету. Лидия, в прошлом бухгалтер, слушала его с интересом, хотя в истории разбиралась слабо, зато она умела слушать и задавать правильные вопросы. Геннадий Петрович, в свою очередь, с удовольствием слушал её рассказы про детей, про то, как они с Игорем строили дачу и как потом эту дачу продали за бесценок, потому что детям она не нужна.
Разговоры их затягивались дотемна. Они сидели на лавочках, не замечая времени, и когда расходились по домам, Лидия ловила себя на том, что улыбается. В её квартире стало уютнее, потому что теперь вечером ей нужно было готовить не только для себя, но и думать, чем бы угостить Геннадия. Она пекла пирожки, и даже кот Борис, почуяв запах свежей еды, стал ласковее и чаще тёрся о ноги.
Через месяц Гена впервые остался у неё ночевать. Просто так вышло: они засиделись за чаем, за разговорами, и вдруг он посмотрел на часы и ахнул — было уже полпервого ночи. Лидия, подумав секунду, сказала:
— Гена, оставайся. У меня диван в зале раскладной, постелю тебе.
— Не стесню? — спросил он, но в глазах его горела надежда.
— Да ну что ты, — махнула рукой она. — Всё равно места много.
Так и пошло. Сначала раз в неделю, потом два, а потом Геннадий как-то незаметно принёс свои тапочки, зубную щётку, а потом и чемодан с вещами. Лидия просыпалась утром, слышала, как он возится на кухне, и понимала, что жить стало легко и радостно. Телевизор они теперь включали редко, только чтобы посмотреть новости или какой-нибудь старый фильм, потому что им было о чём поговорить и без ящика. Борис поначалу ревновал, шипел на нового жильца, но потом привык и даже спал у него в ногах.
— Ген, а давай завтра голубцы сделаем? — предложила как-то Лида, когда они сидели на кухне и пили чай с мёдом. — Я капусту люблю, а одна себе редко делаю.
— Давай, — кивнул он. — Я фарш куплю, а ты крупу отваришь.
И они действительно вместе крутили голубцы, стоя на маленькой кухне, и им было так хорошо, так спокойно, что Лида не верила своему счастью. Она думала: «Неужели на старости лет мне выпал такой подарок?»
Единственное, что омрачало эту идиллию, — мысли о детях. Лидия никак не могла решиться рассказать им о Геннадии Петровиче. Она знала, что Рома и Надя души не чаяли в отце, что Игорь для них был героем, и она боялась, что они воспримут её нового мужчину как предательство. Прошло пятнадцать лет, но дети, особенно Ромка, до сих пор ставили отца в пример, и когда они созванивались по видеосвязи, обязательно вспоминали: «А папа бы так сделал, а папа бы это одобрил».
Геннадий Петрович, чувствуя её тревогу, не настаивал.
— Лида, твои дети — твоё дело, — говорил он. — Я не лезу. Скажешь, когда сама будешь готова. Я подожду.
Но время шло, приближался день рождения Лидии Семёновны, и дети вдруг засобирались в гости. Рома написал в мессенджере: «Мам, мы с Надей решили тебя навестить на юбилей. Скажи, что тебе подарить? Мы приедем все вместе, с семьями, на три дня. Давно не виделись, соскучились». Лидия сначала обрадовалась, а потом её охватила паника. Она ходила по квартире кругами, кусала губы и не знала, что делать.
— Гена, — сказала она вечером, когда они ужинали. — Тут такое дело... Дети приезжают на три дня. Все, с внуками.
— Ну, хорошо, — спокойно ответил Геннадий, продолжая есть гречку с котлетой. — Познакомишь нас.
— Да я не знаю, Гена, — Лидия Семёновна замялась. — Они же... Они могут не так понять. Они отца очень любят. Вдруг начнётся...
— Чего начнётся? — мужчина поднял на неё глаза. — Лида, мы с тобой не на курорте познакомились. Мы два старых человека, которые решили скрасить друг другу оставшиеся годы. Что тут такого? Мы же не в постели прыгаем, а просто живём вместе, поддерживаем друг друга. Неужели дети не поймут?
— Не знаю, — вздохнула она. — Ромка у меня резкий, может такое сказать... Давай ты пока к себе вернёшься? На время. А я с ними поговорю, подготовлю их, а потом, на следующий день, ты придёшь в гости, и я вас познакомлю. Так будет спокойнее.
Геннадий помолчал, глядя в тарелку. Потом отложил вилку.
— Лида, ты серьёзно? — спросил он тихо. — Я для тебя кто? Любовник, которого надо прятать от детей? Мы с тобой почти полгода вместе живём, я тебя люблю, а ты меня выставить хочешь, как только твои дети приехали?
— Гена, ну не выставить, — взмолилась она. — Я же не насовсем, я на пару дней. Просто чтобы они не с порога увидели чужого мужика. Дай мне время с ними поговорить, объяснить.
— Ладно, — сказал он после долгой паузы, и голос у него был усталый. — Как скажешь. Я соберу вещи и завтра уйду. Только, Лида, запомни: я тебя люблю, но быть человеком, которого прячут, не хочу.
— Гена, ну что ты такое говоришь? — Лидия чуть не плакала. — Они поймут, я уверена. Просто надо время.
— Времени у нас с тобой немного осталось, — буркнул он, вставая из-за стола. — Ладно, не расстраивайся. Я соберусь.
На следующий день Геннадий Петрович ушёл. Лида осталась одна, и квартира сразу показалась ей пустой и холодной, хотя батареи топили отлично. Борис ходил по комнатам, искал Гену и мяукал. Женщина вздыхала, гладила кота и ждала детей.
Они приехали накануне дня рождения, в субботу утром. Рома с женой Леной и двумя пацанами, восьми и десяти лет, приехали на своей машине, а Надя с мужем Артуром и пятилетней дочкой Катей прикатили на такси из аэропорта. Квартира наполнилась шумом, топотом, визгом, запахом духов. Лидия суетилась, накрывала на стол, расставляла тарелки, а сама всё косилась на дверь, за которой, в шкафу, лежали тапочки Геннадия Петровича.
Вечером, когда дети наелись, а внуков уложили спать, Лидия позвала Романа и Надежду на кухню. Сердце у неё колотилось, руки дрожали, но она решила: надо.
— Дети, — начала она, когда они уселись за стол. — У меня к вам серьёзный разговор.
— О чём, мам? — Рома, крупный мужчина с начинающими залысинами, насторожился. — Случилось что? Ты заболела?
— Нет, не заболела, — выдохнула Лидия Семёновна. — Я, это... Я тут познакомилась с одним человеком. С Геннадием Петровичем. Мы вместе живём уже полгода.
На кухне повисла мёртвая тишина. Рома замер с чашкой в руке, Надя, высокая худая блондинка с красивым маникюром, медленно поставила локти на стол и уставилась на мать.
— Что значит — живёте? — спросила она ледяным тоном. — Мама, ты что, с ума сошла? Тебе сколько лет?
— Шестьдесят пять, — тихо ответила Лидия Семёновна. — Но я ещё не труп, Надя.
— Да при чём тут труп? — взорвался Рома, ставя чашку на стол. — В эту квартиру, которую вы с отцом покупали, в которой мы выросли, ты привела какого-то левого мужика?
— Он не левый, — попыталась возразить мать. — Он хороший человек, бывший инженер, мы с ним...
— Да плевать я хотел, кто он там был! — перебил Роман. — Мама, ты предала память отца! Поняла? Предала! Он нами жил, а ты другого в дом тащишь!
— Ром, не кричи, детей разбудишь, — шикнула Надя, но сама говорила не тише. — Мама, мы, конечно, понимаем, что тебе одиноко, но это уже слишком. Ты вообще с нами советовалась? Ты спросила у нас, можно ли?
— А что, я должна спрашивать у вас разрешения, с кем мне жить? — Лидия почувствовала, как к горлу подступает комок. — Я взрослая женщина, я имею право на личную жизнь!
— Личная жизнь у неё, — хмыкнул Роман. — В шестьдесят пять лет! Тебе положено о внуках думать, а не о мужиках! Мы тут, понимаешь, к ней приехали, с семьями, а она, оказывается, с хахалем живёт! Где он сейчас? Спрятала?
— Он ушёл, — голос Лидии Семёновны дрогнул. — Я попросила его уйти на время, чтобы вы не с порога увидели. Я хотела сначала с вами поговорить, подготовить вас.
— Подготовить? — Надежда скрестила руки на груди. — И как, подготовила? Мы в шоке, мама. В полном шоке. Мы тебя принимали за нормальную женщину, а ты... Ты даже не представляешь, как мне стыдно перед мужем. Моя мать, значит, с любовником живёт, как какая-то... даже не знаю кто.
— Надя, прекрати! — Лидия Семёновна не выдержала, слёзы потекли по щекам. — Он не любовник, он просто близкий человек! Мы вместе гуляем, вместе едим, вместе телевизор смотрим! Мы не делаем ничего плохого!
— Ах, вместе телевизор смотрите! — передразнил Роман. — А папу, значит, надо забыть? Он столько лет с тобой прожил, нас вырастил, а ты его память вот так? Привела какого-то козла в его квартиру?
— Не смей так о нём! — вскинулась мать. — Ты его даже не знаешь!
— И знать не хочу! — рявкнул Рома. — Значит так, мама. Либо мы, либо твой... Геннадий Петрович. Если ты с ним продолжишь общаться, можешь нас больше не ждать. Ни меня, ни Надю, ни внуков. Мы не хотим, чтобы наши дети видели такое.
— Правильно, — поддержала Надежда. — Это вопрос принципа. Ты или с нами, или с ним. Выбирай.
Лидия сидела, опустив голову, и слёзы капали на скатерть, которую она постелила в честь приезда детей. Она хотела сказать, что любит их, что Геннадий ей тоже дорог, что она не может выбрать, но слова застревали в горле. А Рома и Надя, переглянувшись, встали и вышли из кухни, оставив её одну.
Ночью Лида не спала. Лежала, смотрела в потолок и думала. Вспоминала, как Гена приносил ей цветы, как они вместе смеялись над глупой передачей. Как он гладил Бориса и разговаривал с ним. Как целовал её в щёку перед сном. И рядом с этим — лица детей, злые, жестокие.
Утром она встала разбитая, с головной болью. Надо было готовить завтрак для всех, но сил не было. Она вышла на кухню, где Рома уже пил кофе, а Лена жарила яичницу.
— Мама, вы как? — спросила Лена осторожно. — Выглядите неважно.
— Нормально, — буркнула Лидия, наливая себе чай.
— Мам, — Роман отставил кружку. — Мы тут с Надей поговорили. Мы уезжаем сегодня. Не хотим отмечать твой день рождения в такой атмосфере.
— Как уезжаете? — Лидия Семёновна подняла глаза. — Вы же только приехали...
— Вот так и уедем, — жёстко сказал Роман. — Я не хочу, чтобы мои дети видели свою бабку, которая... Ладно, не будем об этом. Мы оставим подарки, они в прихожей. Созвонимся потом.
— Рома, пожалуйста... — начала мать, но он уже встал и вышел.
Через час квартира опустела. Уехали все. Лена, кажется, сочувствовала, но перечить мужу не стала. Лидия стояла посреди прихожей, смотрела на коробки с подарками и чувствовала себя так, будто её ударили ножом в спину.
Весь день она просидела в кресле, глядя в темный экран телевизора. Борис запрыгнул на колени и мурлыкал, но это не утешало. Ближе к вечеру она взяла телефон и набрала номер Геннадия.
— Гена, — сказала она, когда он ответил. Голос её был тихий, безжизненный. — Ты не приходи больше. Мы не будем встречаться.
— Лида, что случилось? — встревожился он. — Ты плачешь? Они что, против?
— Против, — выдохнула она. — Очень против. Они сказали, что если я буду с тобой, они не будут со мной общаться. Ни они, ни внуки.
— И ты выбрала их? — после долгой паузы спросил мужчина. — Лида, ты же понимаешь, что они тобой манипулируют? Что они не имеют права так с тобой обращаться?
— Понимаю, — всхлипнула она. — Но они мои дети, Гена. А ты... Ты хороший, ты замечательный, но... Прости меня, пожалуйста. Прости.
— Лида... — голос его дрогнул. — Лида, не делай этого. Мы же с тобой... Мы же родные стали. Я тебя люблю. А они... они просто собственники. Они тебя шантажируют. Неужели ты не видишь?
— Вижу, — прошептала она. — Но не могу иначе. Прости и прощай.
Она нажала отбой и отключила телефон. Села в кресло, обняла Бориса и заплакала навзрыд, как не плакала даже после смерти Игоря, потому что тогда рядом были дети, а теперь она осталась совсем одна.
Прошло два месяца. Лидия Семёновна снова включала телевизор на полную громкость, снова разговаривала с ведущими и снова варила кашу только для себя. Борис иногда садился у двери и смотрел на неё с укором, будто спрашивая: «А где Гена? Когда он придёт?» Женщина гладила кота и молчала.
Она несколько раз порывалась позвонить Гене, но вовремя вспоминала, что обещала детям, и рука замирала над телефоном. Дети, кстати, звонили реже обычного. Рома ограничивался дежурными смс: «Как ты, мам? Всё норм?». Надежда вообще замолчала, только скидывала фотки Кати в общий чат. Никто не спрашивал про её самочувствие, никто не интересовался, не нужно ли ей чего. Жизнь шла своим чередом, и Лидия понимала, что стала для детей ещё более далёкой и ненужной, чем раньше.
Однажды вечером, возвращаясь из магазина, она столкнулась в лифте с соседкой с четвёртого этажа, старенькой тётей Зиной, известной сплетницей.
— Лида! — всплеснула руками тётя Зина. — А я смотрю, ты одна ходишь. А где же Геннадий-то? Я смотрю, его давно не видно. Вы что, поссорились?
— Нет, тёть Зин, — тихо ответила Лидия Семёновна. — Разошлись.
— Ой, плохо-то как, — покачала головой соседка. — А я-то думала, вы такая хорошая пара. Он, кстати, болеть начал. Я видела, как он еле ходит, с палочкой, и всё один, один. Сын к нему приезжал недавно, но ненадолго, уехал.
— Болеет? — сердце Лидии Семёновны пропустило удар. — Чем болеет?
— А кто ж его знает, — пожала плечами тётя Зина. — На вид плох, худющий стал, бледный.
Лифт остановился, Лидия вышла на своём этаже и замерла. Стояла и смотрела на закрывающиеся двери. Мысли метались: «Он болеет, он один. А я тут сижу, детей жду, которые меня забыли. Что я делаю? Зачем я его бросила?»
Она вошла в квартиру, поставила сумку, посмотрела на телефон. Долго стояла в коридоре, потом решительно набрала номер. Гудок, второй, третий... Уже хотела сбросить, когда ответил слабый, хриплый голос:
— Да.
— Гена, это я, — выдохнула она. — Ты... Ты как?
— Лида? — он кашлянул. — Ты чего звонишь? Дети разрешили?
— Гена, не надо про детей, — голос её дрожал. — Ты болен? Почему не сказал?
— А зачем? — он горько усмехнулся. — Ты свой выбор сделала. Я не хотел тебя грузить.
— Глупый ты, — Лидия Семёновна вытерла слезы. — Я сейчас приду. Жди.
Она накинула пальто, схватила сумку и выбежала из квартиры. В соседнем подъезде, на третьем этаже, она нажала звонок и долго ждала. Наконец дверь открылась, и она увидела его. Геннадий похудел, осунулся, глаза ввалились, но он смотрел на неё и улыбался той самой улыбкой, от которой у неё всегда теплело на душе.
— Лида... Зачем пришла?
— Дурак ты, Гена, — сказала она, входя и обнимая его. — И я дура. Прости меня, дуру старую. Я всё поняла. Дети меня бросили, им я не нужна, а ты... ты мне нужен. Ты мой родной человек.
Он обнял её в ответ, и они стояли так в прихожей долго-долго. Потом Лидия повела его на кухню, заставила сесть, достала из сумки принесённые продукты и начала готовить ужин.
— Я завтра позвоню Ромке, — сказала она, ставя чайник. — Скажу им, что они либо принимают тебя, либо вообще меня забывают. Я больше не собираюсь выбирать. Я своё уже выбрала.
— Лида, не надо из-за меня ссориться с детьми, — попытался возразить Геннадий.
— Надо, Гена, — твёрдо ответила она. — Я полжизни на них положила, а они меня шантажируют. С меня хватит. Я тоже человек, я тоже хочу счастья. А счастье моё — это ты.
Она накормила его, уложила в постель и осталась у него ночевать. А утром, не откладывая, набрала сына.
— Рома, — сказала она без предисловий. — Я приняла решение. Я буду жить с Геннадием Петровичем. Мы любим друг друга. Если вы с Надей не можете этого принять, я не буду вас заставлять. Но я вас очень прошу: подумайте. Я ваша мать, и я имею право на личную жизнь. А память отца я не предаю, и не вам меня судить.
В трубке повисло молчание. Потом Рома сказал:
— Мам, ты с ума сошла. Мы же тебя предупреждали.
— Предупреждали, — согласилась она. — Но я выбираю себя. Если вы захотите меня видеть — милости прошу. Если нет — что ж, значит, такая у меня судьба. Я вас всё равно люблю, даже если вы больше не приедете. Но командовать мной я больше не позволю.
Она положила трубку и выдохнула. На душе стало легко. Как будто гора с плеч свалилась.
Через неделю пришло смс от Нади: «Мама, мы с Ромой подумали. Мы не одобряем, но если тебе так легче... Приезжай в гости к внукам, когда захочешь. Мы не против. Но про Геннадия своего нам не рассказывай, нам это неприятно».
Лидия прочитала сообщение, вздохнула и убрала телефон. Она знала, что полного принятия нет, но это уже компромисс. А главное — рядом с ней сидел Гена и Борис мурлыкал у него на коленях, и в комнате работал телевизор, но они его не слушали, потому что им было о чём поговорить друг с другом.
— Ген, — сказала Лидия Семёновна, улыбаясь. — А давай завтра голубцы сделаем? Я капусту купила.
— Давай, — кивнул мужчина, и глаза его сияли. — Я фарш куплю, а ты крупу отваришь.