«Язык. Мне урежут язык, как Лопухиной», — билась в голове красавицы одна-единственная мысль, а колени дрожали так, что девушка едва стояла.
Зимний дворец, 1785 год. В приемной императрицы тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивают свечи в тяжелых канделябрах. Восемнадцатилетняя баронесса София Эльмпт, еще неделю назад гордо носившая фрейлинский шифр — вензель государыни, усыпанный бриллиантами, — теперь была ни жива ни мертва.
В памяти всплывали страшные рассказы о 1743 годе, когда императрица Елизавета Петровна велела урезать язык знатным дамам Наталье Лопухиной и Анне Ягужинской за злословие. Фрейлина смотрела на золоченые двери и чувствовала, как теряет сознание от ужаса.
За этими дверями сидела не дочь Петра Великого, а женщина иного склада. Екатерина II, которую на тот момент уже более двадцати лет называли императрицей и самодержицей, терпеть не могла придворного трепета. Немка по рождению, София Фредерика Августа Ангальт-Цербстская, она в 16 лет приехала в Россию, выучила язык, приняла православие и усвоила главное правило: нужно не бояться и трепетать, а уважать и трудиться.
Екатерина запрещала придворным падать перед ней на колени — это казалось ей унизительным пережитком московской старины. Царица могла милостиво выслушать дерзость от Державина и спокойно реагировала на оппозиционные речи вельмож.
Но была одна вещь, которую «матушка-государыня» прощать не собиралась: публичное унижение и насмешка, выставленная на всеобщее обозрение.
Компания подобралась на загляденье. София Эльмпт — дочь блистательного барона, будущего графа, из Лифляндии, хороша собой, остра на язычок. Елизавета Дивова, урожденная графиня Бутурлина, — 23-летняя замужняя дама, племянница княгини Дашковой (той самой подруги императрицы, а затем опальной оппозиционерки) и, что важнее, родная племянница графа Александра Романовича Воронцова, известного вольнодумца.
Дивова приходилась сестрой Дмитрию Петровичу Бутурлину, флигель-адъютанту светлейшего князя Потемкина. Компанию дополнял муж Елизаветы, Адриан Дивов. Бутурлины были в родстве с Воронцовыми, а значит, впитали с молоком матери дух европейского просвещения и скептицизма.
Юный граф Дмитрий Бутурлин, крестник самой императрицы, позже станет известнейшим библиофилом и директором Эрмитажа, но пока это был 22-летний острослов, только что выпущенный из Сухопутного шляхетского корпуса.
Собравшись в одном из особняков, молодежь решила поразвлечься. Моду на альбомы с дружескими шаржами привезли из Франции. Но то, что вышло из-под перьев этих представителей «золотой молодежи» екатерининской эпохи, не было безобидной шалостью.
Подписи к рисункам сочинили язвительные. Про графа Безбородко, недавно получившего титул и известного своей тучностью, написали: «Новый граф, обернутый телячьей кожей». Светлейшего князя Потемкина изобразили возлежащим на софе. Рядом с ним, в «выразительных позах», разместили трех его племянниц — Энгельгардт, намекая на их особые отношения с дядюшкой.
Венцом творения стала карикатура на саму императрицу. По свидетельству француза Шарля Массона, находившегося тогда при дворе, Екатерина была изображена в «неприличной сладострастной позе» в обществе своей доверенной подруги, графини Брюс, игравшей особую роль в личной жизни монархини.
Пасквиль разошелся по дворцу мгновенно. Списывали, перерисовывали, хихикали за спинами. Но когда рисунки дошли до обиженных — важнейших сановников империи, — скандал вышел из-под контроля. Пасквиль был торжественно сожжен палачом на эшафоте, но авторов тогда найти не смогли.
Их выдал случай и женское тщеславие. Парикмахер, завивавший Софию Эльмпт, искал бумагу для папильоток. Заглянув в угол комода, он увидел клочки бумаги с рисунками. То, что София не сожгла улики, а небрежно выбросила, было верхом легкомыслия. Цирюльник, понимая, какую ценную находку держит в руках, понес лоскутки не куда-нибудь, а к обер-гофмаршалу.
Почерк Софии был опознан. Когда за ней пришли, она не выдержала первого же натиска и сдала всех.
Фрейлина стояла перед императрицей, она была белее мела. Екатерина, которой шел 56-й год, гневалась. Современники писали, что в такие минуты ее лицо становилось багровым. По одной из версий, которую приводит мемуарист Лев Энгельгардт, разговор был коротким. Государыня, глядя на трясущуюся девушку, произнесла:
— Ты знаешь, что за такие шутки при тетушке, Елизавете Петровне, языки резали?
София рухнула на колени, но императрица жестом остановила ее.
— Встань. Я не Елизавета. Но и терпеть балаган в своем доме не намерена.
Императрица понимала: перед ней не государственные преступники, а дети, нахватавшиеся вольнодумства в доме Воронцовых и не знающие меры. Но оставить это без последствий значило расписаться в собственной слабости.
Приговор был таков: все четверо острословов высылаются из Петербурга. Фрейлинский шифр с Софии и Елизаветы снимается. Граф Бутурлин, хоть и был крестником императрицы, отправлен в отставку и получил запрет появляться при дворе.
Однако на этом история не закончилась. По Петербургу поползли слухи, один страшнее другого. Говорили, что обер-гофмейстерина по личному указанию императрицы выпорола Софию Эльмпт розгами прямо в присутствии других фрейлин — в назидание.
Француз Массон, известный своей любовью к скандальным подробностям, писал, что секли бойкую на язык девицу «до крови». Была ли порка на самом деле? Историки спорят до сих пор. Но для самой Софии это было уже неважно — ее придворная карьера рухнула, а имя было опозорено.
Через несколько лет Екатерина, умевшая наказывать, умела и прощать, особенно если видела, что урок усвоен. Опала длилась недолго. Уже к началу 1790-х годов всем четверым было позволено вернуться в столицу. Но жизнь развела их по разным дорогам.
Дмитрий Бутурлин, выйдя в отставку в знак протеста против отказа отпустить его в революционный Париж, поселился в Москве, женился на троюродной сестре и собрал уникальную библиотеку в 40 тысяч томов, одну из лучших в России. Увы, впоследствии она сгорела в московском пожаре 1812 года, что стало для Бутурлина страшным ударом.
Елизавета Дивова не просто вернулась ко двору — она сумела превратить свое возвращение в триумф. В 1792 году ее муж, Адриан Дивов, получил важное дипломатическое поручение отправиться в Стокгольм для поздравления новоиспеченного короля Густава IV с восшествием на престол. Он взял супругу с собой.
В Швеции Елизавета Петровна развернула бурную деятельность: по Петербургу тут же поползли слухи, что она пыталась очаровать регента, герцога Зюдерманландского, чтобы выхлопотать для мужа пост посланника. Удалось ли ей это — история умалчивает, но вернулась она в Россию с флером светского скандала и европейскими манерами.
Поселившись с мужем в доме на Миллионной улице, Дивова открыла его двери для французских эмигрантов, бежавших от революции. Ее гостиная мгновенно получила прозвище «маленький Кобленц» — по названию немецкого города, где располагался центр французской эмиграции.
Здесь спорили о политике, читали стихи и интриговали. В это же время Дивова увлеклась знаменитым тенором Мандини, который, глядя на ее неуемную натуру, дал ей прозвище на итальянский манер — «Всегда сумасшедшая». Сама Елизавета Петровна этим прозвищем гордилась и носила его как орден, находя в нем особую пикантность.
В 1798 году, под предлогом слабого здоровья жены, Дивовы вновь уехали за границу. Пожив в Вене и Берлине, они добрались до Парижа, где их застала весть о смерти Павла I и воцарении Александра I.
В Париже Елизавета стала законодательницей мод в кругах русской эмиграции, принимала у себя будущих декабристов и всех, кто бежал из «варварской» России в «цивилизованную» Европу. Лишь в 1812 году, когда грянула война, чета Дивовых спешно покинула Францию и вернулась на родину.
Елизавета пережила нашествие Наполеона в своем имении и скончалась в Москве в 1813 году, оставив после себя троих сыновей, один из которых, Николай, стал генерал-майором и героем Отечественной войны 1812 года.
А что же София Эльмпт? Ее судьба сложилась тише, но, пожалуй, счастливее. После возвращения из опалы она больше не стремилась к шумной придворной жизни. История с розгами наложила свой отпечаток. Екатерина II не забыла о девушке — императрица решила, что лучший способ реабилитировать провинившуюся — выдать ее замуж за достойного человека.
Выбор пал на Петра Ивановича Турчанинова, генерал-поручика и статс-секретаря императрицы по военным делам. Это был человек негромкий, но чрезвычайно влиятельный: через его руки проходили все важнейшие военные документы, он пользовался безграничным доверием государыни и считался одним из самых трудолюбивых и честных чиновников империи. Свадьба состоялась, и София, ставшая Турчаниновой, навсегда покинула легкомысленный фрейлинский круг.
Супруги поселились в Петербурге, вели респектабельную жизнь. София больше никогда не попадала в скандальные хроники. В свете ее принимали, но без прежнего блеска, — ее это устраивало. Женщина родила детей и посвятила себя семье. Турчанинов, который был значительно старше жены, души в ней не чаял.
Когда он скончался в начале царствования Александра I, София Петровна осталась вдовой с состоянием и положением, достаточным, чтобы не нуждаться. Правда, в 1808 году Софию вновь привлекли к ответу по доносу за вольные и дерзкие речи о внуке Екатерины Александре I, но обошлось на этот раз.
Екатерина, удалив смутьянов из столицы, достигла главного: показала, что насмешка над властью не останется безнаказанной, но при этом не сломала судьбы молодым людям, понимала: пройдет время, и они одумаются. Так и вышло. А урезанные языки навсегда остались в прошлом, в эпохе Елизаветы Петровны, однажды поклявшейся, что не подпишет ни единого смертного приговора, а об остальном — клятв не было.
В качестве иллюстрации использован кадр из фильма "Екатерина. Самозванцы".
Спасибо за лайки!