— Ты забираешь даже воздух, которым он дышал, Диана. Ты упаковываешь его жизнь в картон, заклеиваешь скотчем и думаешь, что если вывезешь эти коробки, то совесть твоя станет чище?
— Вероника Артёмовна, это всего лишь мои зимние куртки и книги. Вещи Димы лежат там, где лежали. Я ничего не трогала в его кабинете, вы же видели.
— Но ты уходишь. Ты бежишь. Тебе страшно смотреть мне в глаза, потому что ты знаешь правду. Ты знаешь, почему этот дом теперь пуст, словно склеп. Если бы здесь звучал детский смех, если бы ты не была такой расчетливой эгоисткой, Димочка бы сейчас спешил домой, к семье, а не сгинул бы на том проклятом заводе ради лишних часов переработки. Ему просто не к кому было спешить.
— Я прошу вас, не начинайте. Мы обсуждали это сотни раз. Это было наше общее решение — подождать год. Мы хотели встать на ноги, доделать ремонт в нашей квартире... той, которую мы так и не успели обжить.
— Ремонт... Стены тебе были важнее живой души! Вот и живи теперь со своими стенами. А я останусь здесь, доживать свой век, глядя на фотографии сына, которого ты у меня отняла дважды. Сначала, когда женила на себе, а потом, когда не дала ему продолжения и теперь он умер.
Диана медленно опустила крышку чемодана. Щелчок замка прозвучал в гулкой прихожей неожиданно резко, словно кто-то переломил сухую ветку. Она выпрямилась, чувствуя, как привычная тяжесть в груди, с которой она просыпалась и засыпала последний год, стала почти невыносимой. Ей хотелось кричать, опрокидывать мебель, доказывать, что она любила Дмитрия больше жизни, что её боль не меньше. Но вместо этого она лишь глубоко вздохнула, стараясь сохранить остатки уважения к женщине, подарившей жизнь её любимому человеку.
Её профессия — реставратор смальтовых мозаик — научила её терпению. Она умела собирать целое из разрозненных, острых осколков, подбирать оттенки, шлифовать неровности. Она надеялась, что сможет отреставрировать и эти отношения, склеить разбитое сердце свекрови.
— Я не бегу, Вероника Артёмовна. Я пытаюсь спасти то, что от меня осталось. Мне нужно место, где я смогу дышать, не чувствуя себя виноватой за то, что выжила. Я буду приезжать. Я буду звонить. Вы мама Димы, и вы навсегда останетесь для меня родным человеком.
Свекровь поджала губы, её лицо, испещрённое мелкими морщинами скорби, закаменело. Она стояла в проёме двери, словно древний страж, охраняющий вход в царство мертвых, куда она так стремилась затянуть живую невестку.
Диана взяла сумку. Ей казалось, что она совершает предательство, переступая порог, но разум твердил: оставаться здесь — значит погибнуть. Подруга Мария, работающая ландшафтным архитектором и привыкшая мыслить масштабно, давно говорила: «Ты чахнешь в этой тени, Диана. Свекровь питается твоим горем, она не дает ране затянуться, каждый день расковыривая её ржавым гвоздем своих обвинений».
Мать, Юлия Вадимовна, звонила из другого города и, слыша глухой голос дочери, умоляла: «Уезжай. Это ненормально. Скорбь должна светлеть со временем, а у вас там какой-то культ вины».
Но самым болезненным оказалось непонимание Зои. Зоя была общей подругой, она знала Диму со школы. Когда Диана выносила вещи к такси, Зоя как раз подходила к подъезду. Увидев чемоданы, она замерла, и в её взгляде мелькнуло что-то тёмное, злое.
— Значит, всё-таки бросаешь её? — спросила подруга вместо приветствия. Она работала реквизитором в театре и любила драматичные сцены.
— Я переезжаю, Зоя. Я не улетаю на Марс.
— Вероника Артёмовна сейчас совсем плоха. Ей нужна поддержка, а не пустота в соседней комнате. Знаешь, Диана, иногда мне кажется, что ты и Диму так же любила — поверхностно. Удобно — любишь, неудобно — уходишь.
— Как ты смеешь? — тихо спросила Диана.
— Смею. Потому что я видела, как она плачет, когда ты на работе. А ты сейчас просто хочешь стереть прошлое. НЕТ, ты не от боли бежишь. Ты бежишь от ответственности.
Диана села в такси, не желая продолжать этот разговор. Машина тронулась, увозя её от дома, где каждый угол напоминал о счастье, превратившемся в пепел. Она надеялась, что расстояние поможет. Что Вероника Артёмовна успокоится, поймет, что никто не хочет зла.
Книги автора на ЛитРес
Надежда, однако, таяла с каждым днем, как весенний снег, обнажая под собой грязь и мусор. Вероника Артёмовна не собиралась отпускать свою жертву. Телефон Дианы звонил каждый вечер, ровно в девять ноль-ноль.
Это был ритуал. Сначала — жалобы на здоровье. Колет в боку, темно в глазах, аптекарь хам. Диана слушала, советовала врачей, предлагала привезти лекарства. Потом разговор плавно, но неизбежно сворачивал на любимую колею свекрови: «А вот Дима в это время обычно чай пил...», «А помнишь, как он хотел сына?». И финальный аккорд — обвинение.
— Ты сегодня была веселая в соцсетях, мне Зоенька показала, — говорил скрипучий голос в трубке. — Фотографию выложила. Мозаика у тебя красивая, яркая. А у меня всё черно. Конечно, живым — живое. Забываешь потихоньку?
— Я работаю. Это заказ для холла библиотеки. Я должна показывать свои работы.
— Должна... Матери внуков ты тоже была должна. Но долги ты отдавать не любишь.
Диана терпела. Она приезжала по выходным, привозила продукты, мыла полы в квартире свекрови, потому что та демонстративно хваталась за поясницу при виде швабры. Каждый визит превращался в пытку.
В один из дождливых октябрьских вечеров, спустя год и два месяца после гибели Дмитрия, Диана сидела на кухне у свекрови. На столе остывал чай. Вероника Артёмовна перебирала детские фотографии сына.
— Посмотри, какие глаза, — шептала она. — И такие же могли быть у моего внука. Но ты решила, что карьера важнее. Что пожить для себя важнее. Вот и пожила. И Дима пожил... недолго. Знаешь, я иногда думаю, что это Бог наказал нас за твою гордыню.
Терпение, которое она по крупицам собирала весь этот год, рассыпалось мелкой крошкой.
— Хватит, — сказала она твердо. — Перестаньте. Это был несчастный случай на производстве. Тромб оторвался у крановщика, груз упал. Причём тут моя гордыня? Причём тут дети?
— При том! — взвизгнула свекровь, и её лицо пошло некрасивыми пятнами. — Если бы ты сидела в декрете, он бы, может, работу сменил! Он бы больше дома бывал! Ты виновата! Ты!
Диана встала. В ушах шумело.
— Я больше не могу это слушать. Я люблю вас, но я не могу позволить вам убивать меня за то, что я осталась жива.
Она выбежала из квартиры, не дожидаясь лифта, скатилась по лестнице. Улица встретила её холодным ветром и слепящими огнями витрин, которые расплывались в глазах от слёз. Мысли путались, сбивались в ком. «Виновата. Убийца. Эгоистка». Слова свекрови стучали в висках молотками.
Она шла, не разбирая дороги, просто чтобы идти. Красный свет светофора горел ярким предупреждающим или просто безразличным глазом, но Диана его не видела. Она шагнула на "зебру", погруженная в свой внутренний ад.
Резкий, пронзительный звук клаксона разорвал пелену мыслей. Чья-то сильная рука рванула её назад за воротник пальто так сильно, что она едва не упала. Мимо, обдав ветром, пронесся темный внедорожник.
Водитель притормозил через десять метров, высунулся и что-то яростно закричал, но Диана не слышала слов. Её колотило. Она стояла на тротуаре, глядя на свои ботинки, и не могла сделать вдох.
— Вы в порядке? Эй? Дышите!
Мужчина, который её отдернул, заглядывал ей в лицо. У него был встревоженный взгляд и странная, необычная куртка с множеством карманов.
— Я... я не видела, — прошептала Диана. Зубы стучали.
— Я понял. Вы белая как мел. Вам нельзя сейчас одной идти. Тут кафе рядом, давайте зайдем? Просто воды попьем. Меня Алексей зовут.
Диана хотела отказаться, поблагодарить и убежать, но ноги стали ватными. Алексей, видя её состояние, мягко взял её под локоть и повёл к дверям кофейни. Сам он куда-то явно торопился — в руках был тубус, за плечом рюкзак, но бросить её в таком состоянии не смог.
В кафе пахло корицей и выпечкой, но этот запах не вызывал уюта, скорее тошноту. Алексей заказал ей сладкий чай.
— Вы камикадзе или просто глубоко задумались? — спросил он, когда чашка перестала дрожать в её руках.
— Я просто... у меня сложный день. Был.
— Понимаю. Бывает. Я сам сейчас бегу со сдачи заказа, думал, голова лопнет, а тут вы под колеса. Встряхнули, спасибо.
Диана впервые за вечер слабо улыбнулась. Алексей оказался художником по свету — он проектировал освещение для театральных постановок и городских ландшафтов. Профессия редкая, требующая понимания теней.
Они просидели час. Диана сама не заметила, как рассказала ему о муже, о свекрови, о чувстве вины, которое её сжирает. Алексей слушал внимательно, не перебивал, не давал пустых советов, что, мол, "время лечит".
— Знаете, Диана, в театре есть такое понятие — "темнота сцены". Перед тем как включить софиты и начать магию, должна быть полная темнота. Вы сейчас в ней. Но это не значит, что спектакль окончен.
После этой встречи они увиделись снова. Потом ещё раз. С Алексеем было легко. Он не знал Дмитрия, не знал «как было раньше», он не смотрел на неё с жалостью. Он просто был рядом. Спустя пару месяцев Алексей понял, что его тянет к этой женщине не просто как к другу.
***
Алексей всегда спасал. В детстве тащил домой стрижей с перебитыми крыльями, выкармливал котят из пипетки. Его мать заметила перемену в сыне.
— Леша, ты опять кого-то чинишь, — сказала она однажды, когда сын с восторгом рассказывал про Диану и её сложные отношения с бывшей свекровью. — У тебя глаза горят не страстью, а желанием уберечь. Это синдром спасателя, сынок. Ты путаешь жалость с любовью.
— Мам, она не котенок. Она сильная. Просто её загнали в угол.
— Она живой человек с огромной дырой в душе. Если ты туда провалишься, выбраться будет сложно. Она любит своего мужа.
— Его нет, мама.
— Для неё он есть. Будь осторожен. Не стань пластырем, который срывают, когда рана заживает.
Алексей задумался. Может, мать права? У него действительно не было той безумной влюбленности, про которую пишут в книгах. Было теплое, огромное желание завернуть Диану в плед и спрятать от всего мира. Но разве это не любовь? Любовь — это действие.
Правда вскрылась неожиданно и грязно. Зоя, та самая подруга, что обвиняла Диану в бегстве, увидела их в парке. Алексей поправлял Диане шарф, они смеялись. Зоя сфотографировала их издалека и тем же вечером отправилась к Веронике Артёмовне.
— Посмотрите, как она страдает, — ядовито сказала Зоя, протягивая телефон. — Года не прошло толком, а она уже с мужиком обжимается. А вам говорит, что работает.
Вероника Артёмовна посмотрела на фото. В её воспаленном мозгу, искалеченном горем и одиночеством, сложилась чудовищная картина. Диана не просто жила дальше. Она предала память Дмитрия, её сына. Она, Вероника, сидит тут одна, в пыли воспоминаний, а эта... эта девка смеется!
Злость ударила в голову горячей волной. На следующий день она подкараулила Диану возле её мастерской. Зоя сообщила адрес.
Диана выходила вместе с Алексеем. Они обсуждали, как лучше подсветить мозаичное панно, когда путь им преградила фигура в черном пальто.
— Шлюха! — крик Вероники Артёмовны заставил прохожих обернуться.
Диана замерла. Алексей мгновенно шагнул вперед, закрывая её собой.
— Женщина, успокойтесь, — твердо сказал он.
— Уйди с дороги! Я с ней говорю! — Вероника Артёмовна тряслась, её лицо перекосило. — Ты! Ты смеешь улыбаться? Мой сын в земле гниет, а ты уже нового нашла? Постель ещё не остыла! Тварь!
— Вероника Артёмовна, прекратите, — голос Дианы дрожал, но в нём уже не было той мягкости, что раньше. Появился холод. — Прошло больше года. Я имею право жить.
— Не имеешь! Ты убила его своим эгоизмом, а теперь пляшешь на его костях! Ты никогда его не любила! Ты ждала, когда он умрет, чтобы найти себе этого...
— ЗАМОЛЧИТЕ! — рявкнул Алексей. — Не смейте так говорить.
Алексей хотел добавить ещё, хотел объяснить этой безумной женщине, что она разрушает всё вокруг себя, но посмотрел на Диану. Она стояла прямая, бледная, но слез не было.
В этот момент подруга свекрови, Ангелина Павловна, которая случайно оказалась рядом (Зоя собрала всех зрителей, кого смогла), попыталась увести буянящую женщину.
— Вероника, пойдем, ты позоришь себя, — шептала Ангелина Павловна. — Она единственный человек, кто еще любил Митю по-настоящему. Ты сейчас сделаешь из неё врага, и останешься совсем одна. Не делай глупости.
Но Веронику Артёмовну несло. Тормоза отказали.
— Она мне не нужна! Враг! Да я всем расскажу, какая она! Тварь!
***
В тот вечер телефон Дианы раскалился. Вероника Артёмовна, вернувшись домой, начала обзванивать всех. Но главным её ударом стал звонок матери Дианы, Юлии Вадимовне.
— Ваша дочь — падшая девка! — орала она в трубку. — Она изменяла моему сыну при жизни! Она шлялась! Поэтому и не рожала, чтобы гулять! Вы воспитали чудовище!
Юлия Вадимовна, женщина интеллигентная и сдержанная, работающая архивистом, выслушала тираду молча. А потом сказала ледяным тоном:
— Вы больны, Вероника. Ваше горе сделало вас злой. Больше не звоните мне. Никогда.
И заблокировала номер.
Диана сидела в машине Алексея. Они молчали. Свекровь только что прислала сообщение: «Будь ты проклята».
— Она не успокоится, — сказала Диана, глядя на экран. — Она питается этой ненавистью. Я любила Диму. Но я больше не могу платить за его смерть своей жизнью. Я всё выплатила. Сполна.
Жалость к матери погибшего мужа исчезла. Сострадание испарилось. Осталась только брезгливость и желание отмыться. Это было холодное решение хирурга — ампутировать гангрену.
— Блокируй её, — сказал Алексей. — Везде. Зою тоже. Всех, кто тянет тебя в это болото.
Диана нажала кнопку.
— Леш, увези меня, — попросила она. — Прямо сейчас. Куда угодно.
Алексей не стал предлагать брак. Он понимал, что сейчас не время для колец и клятв. Сейчас время для морского ветра и соли. Он отвез её в аэропорт той же ночью. У его тетки был небольшой дом на побережье, в поселке, где зимой почти нет туристов.
В самолете, глядя на черное крыло и редкие звезды, Алексей взял её руку.
— Прошлое не изменить, Диан. Я не могу ревновать тебя к нему. Я понимаю, что он всегда будет частью тебя. Но то, что творит его мать... это не любовь к сыну. Это жадность. Она хотела владеть им, а теперь хочет владеть твоим горем. Ей нужен враг, чтобы не смотреть в зеркало.
— Я знаю, — ответила Диана. — Жаль её. Она могла бы обрести во мне дочь. А обрела пустоту.
Они улетели.
На другом конце города, в квартире, заставленной старой мебелью, сидела Вероника Артёмовна. Она ждала звонка. Ждала, что Диана приползет оправдываться, что родители Дианы начнут извиняться. Но телефон молчал.
День молчал. Два молчал. Неделю.
Зоя, поняв, что скандала больше не будет и что Диана исчезла с радаров, быстро потеряла интерес к нытью старухи. У неё были свои дела, свои интриги в театре. Она перестала заходить.
Ангелина Павловна, единственная адекватная подруга, зашла через месяц. Квартира заросла пылью. Вероника Артёмовна сидела на диване, злая, осунувшаяся.
— Она уехала, Вероника, — сказала Ангелина, ставя сумку с продуктами. — И правильно сделала.
— Ты её защищаешь? — прошипела Вероника. — Эту предательницу?
— Кого она предала? Она живая, Вера! А ты... Ты искала виновных в смерти Мити. И нашла самого удобного. Ты выгнала из своей жизни единственного человека, который помнил его молодым и счастливым. Который мог бы рассказывать тебе о нём, поддерживать.
— У неё другой мужик!
— И что? Жизнь продолжается. А у тебя? Что осталось у тебя?
Вероника Артёмовна оглядела комнату. Старые сервизы, которые никому не нужны. Ковры, пахнущие нафталином. Фотографии в рамках, покрытые слоем серой пыли. Тишина. Глухая, ватная тишина, в которой не зазвучит ни детский смех, ни голос невестки, ни звонок телефона.
Она осталась одна. Полностью. Абсолютно.
Злость, которая держала её в тонусе все это время, вдруг ушла, оставив после себя лишь липкий, холодный страх. Она поняла, что натворила. Она своими руками построила вокруг себя тюрьму.
Где-то далеко, на берегу моря, Диана училась собирать мозаику из морских камешков, а Алексей настраивал свет так, чтобы он падал на её руки мягко и тепло. Они не говорили о прошлом. Они строили настоящее. А Вероника Артёмовна осталась наедине со своими призраками, наказанная самым страшным судьей — собственным одиночеством.
УБИРАЙТЕСЬ! — крикнула она пустоте, но пустота не ушла. Она поселилась здесь навсегда.
КОНЕЦ
Автор: Вика Трель ©