Светлана сидела на краешке кресла, сцепив руки на коленях, и говорила ровным голосом человека, который уже всё обдумал и теперь просто докладывает факты.
— Муж проверяет телефон. Не потому что ревнивый — мама так советует. Свекровь приезжает по выходным, проходит по квартире, заглядывает в холодильник. Берёт с полки книгу и смотрит с таким видом, будто нашла что-то неприличное.
Наташа слушала и делала пометки.
— Однажды она взвесилась на наших весах, — продолжала Светлана. — Просто так, походя. А потом сказала мужу — не мне, ему, при мне — что у молодой женщины должна быть фигура и что это вопрос самоуважения.
— Как зовут мужа? — спросила Наташа.
— Андрей. Андрей Соколов.
Наташа кивнула. Написала что-то в блокноте — просто чтобы было куда смотреть.
Соколов Андрей Витальевич, двадцать восемь лет, старший менеджер. Наташе тогда было двадцать четыре. Они познакомились на дне рождения общих знакомых. Он показался ей взрослым, спокойным — из тех мужчин, рядом с которыми не надо объяснять, зачем ты пришла. Через три месяца она уже ездила к его маме на воскресные обеды.
Лариса Геннадьевна накрывала стол красиво. Всегда. Это была такая форма власти — красивый стол как демонстрация стандарта, которому ты не соответствуешь.
— Наташенька, вы как едите — вы не жуёте, вы глотаете. Это некрасиво. Интеллигентные женщины едят медленно.
Наташа жевала медленнее.
— Наташенька, этот цвет вас полнит. Андрюша любит пастельные тона.
Наташа купила пастельное.
— Наташенька, вы так смеётесь громко. Это мило, конечно, но немного простовато.
Наташа перестала смеяться при ней.
Это не было войной. Это было плавным, вежливым, улыбчивым уничтожением. Каждое воскресенье — как небольшой экзамен, из которого выходишь с ощущением, что провалилась, хотя конкретного вопроса никто не задавал.
Андрей говорил: «Ты же понимаешь, мама просто переживает. Она меня одна растила». Наташа понимала. Она вообще очень старалась понимать.
Беременность Наташа обнаружила, когда они были вместе уже больше года. Счастлива была примерно две минуты — пока не представила воскресный обед, на котором надо будет это объявить.
Лариса Геннадьевна выслушала молча. Потом попросила Наташу выйти на кухню — «помочь с чаем». И пока Наташа стояла у плиты и слышала из комнаты тихий, ровный голос свекрови — без истерики, без крика, только уверенность человека, который заранее знает, как всё будет, — она уже понимала, чем закончится.
— Они не готовы, — говорила Лариса Геннадьевна Андрею. — Она не справится. Посмотри на неё — она сама ещё ребёнок. Зачем тебе эти сложности сейчас?
Андрей пришёл на кухню. Наташа смотрела на чайник.
— Мама права, — сказал он. — Давай подождём. Мы ещё молодые. Успеем.
Она не спорила. Кивнула.
Потом ещё месяц жила в этом, как в тумане. Ждала — сама не знала чего. Ушла тихо. Вещи забрала, пока Андрея не было дома, чтобы не объяснять.
Лариса Геннадьевна позвонила вечером того же дня. Не чтобы поговорить — чтобы поставить точку.
— Что ж, — сказала она. — Мой сын найдёт себе достойную. Ты просто не справилась.
Наташа тогда ничего не ответила. Нажала отбой. Тому ребёнку сейчас было бы десять лет. Она это иногда считала. В марте особенно.
— Знаете, как она объясняет мои срывы? — говорила Светлана на третьей встрече. — «У неё неустойчивая психика». Это она Андрею говорит. Он потом приходит домой и смотрит на меня осторожно — как на что-то хрупкое и одновременно неудобное.
— А вы как себя чувствуете?
— Я чувствую себя человеком, который хочет бежать, но не знает откуда.
— А свекровь что говорит?
Светлана чуть криво усмехнулась.
— Она говорит: «Мой сын достоин лучшего, но уж что есть». Не мне — Андрею. При мне.
Наташа опустила взгляд в блокнот.
— Она думает, что это унижает только меня, — добавила Светлана. — Но унижает их обоих. Просто он не понимает.
Наташа слушала и молчала. Не потому что нечего было сказать — потому что некоторые вещи человек должен сформулировать сам, иначе они не работают. Иногда это раздражало. Хотелось сказать прямо: бери документы и уходи, я знаю эту семью. Но нельзя.
Светлана пришла ещё раз, потом ещё. На четвёртой встрече сидела иначе — не на краешке, а нормально, спиной в спинку кресла. Это был хороший знак.
— Я подала на развод, — сказала она. — В прошлую пятницу.
— Как вы?
— Андрей плакал. Лариса Геннадьевна кричала, что я сломала ей сына. Что я бездуховная и эгоистичная. Что такие женщины не заслуживают нормальных мужей. — Светлана помолчала. — А я уехала к подруге и первый раз за три года нормально выспалась. Вот и всё.
Наташа кивнула.
— Это важно. То, что вы почувствовали.
— Да.
Светлана встала, взяла сумку. В дверях обернулась.
— Спасибо вам. Я не знаю, что бы без вас делала. Вы как-то очень точно всё понимали.
— Вы сами всё понимали, — сказала Наташа. — Просто нужно было время.
Дверь закрылась.
Наташа сидела в кабинете.
Лариса Геннадьевна не узнает, кто сидел по другую сторону стола. Андрей не узнает. Никто не узнает — и это правильно.
Она достала телефон, написала мужу: «Сегодня пораньше буду». Он ответил через минуту смайликом и «купи хлеб».
Наташа убрала телефон. Открыла блокнот на первой странице — там, где записала имя Светланы в самый первый день. Закрыла. Убрала в ящик стола.
Встала. Поправила стул — тот, на котором только что сидела Светлана.