Чашка с глухим стуком ударилась о металлическую ножку кровати, окатив простыню тёплой водой. Алёна смотрела на расплывающееся пятно и пыталась отодвинуть ногу, но бедро отозвалось лишь тупой, ватной тяжестью. Она напрягла мышцы, мысленно приказывая пальцам шевельнуться, но ниже поясницы тело казалось чужим и неповоротливым.
— Вы очнулись, — в палату зашёл врач с планшетом. — Операция прошла штатно. Спинной мозг цел, но из-за сильного ушиба и сложных переломов таза серьёзно нарушена проводимость нервов.
— Я смогу ходить? — спросила Алёна, глядя на неподвижные бугры под одеялом.
— Нужно время. Потребуется длительная реабилитация. Чувствительность сохранена частично, шансы есть, но впереди тяжёлая работа.
Ей двадцать девять лет. Ещё позавчера она примеряла платье на корпоратив и радовалась повышению. Зарплата наконец-то позволяла откладывать деньги, не считая дни до аванса. И вот теперь она лежит после аварии и не может сдвинуть ноги с места.
Андрей приехал на следующий день. Сел на стул, поставил пакет с апельсинами на тумбочку, нервно потёр ладони о колени.
— Как ты?
— Андрей, я ноги почти не чувствую. Врач говорит, что впереди месяцы восстановления.
— Ну, врачи всегда перестраховываются, — он повёл плечами. — Операцию сделали, значит, срастётся.
Он просидел двадцать минут. Рассказал про аврал на стройке, где работал прорабом, про экспертизу разбитой машины, про задержки в страховой. Ни разу не взял её за руку. Они были вместе полтора года. Он был первым, кто обратил на неё внимание после долгого одиночества, когда Алёна носила одни и те же брюки три сезона подряд.
На выходные Андрей не приехал. Написал, что застрял на объекте, и прислал стикер с поцелуем.
Мать примчалась из Калуги на второй день. Ворвалась в палату с тяжёлой сумкой.
— Мам, тут кормят нормально.
— Знаю я это больничное питание, одна вода, — отрезала Нина Павловна, расставляя на тумбочке контейнеры с домашней едой.
Она осталась на три дня. Спала на стуле в коридоре, строго следила за графиком капельниц. Перед отъездом поговорила с лечащим врачом.
— Есть профильный реабилитационный центр в Подмосковье, — пересказывала она Алёне. — Программа интенсивная. Месяц пребывания и ежедневных тренировок стоит двести тысяч рублей. Нужно хотя бы три месяца для старта.
— Мам, это шестьсот тысяч. У меня на карте полтинник.
— Двести тысяч у меня отложено, хотела кухню менять. Заберём. Остальное будем искать.
Алёна знала, что «искать» означает просить у двоюродного брата Лёши, который сам платил ипотеку за двухкомнатную квартиру и тянул двоих детей.
Андрей появился через полторы недели. Снова сел, снова потёр ладони.
— Мне нужно ложиться в реабилитационный центр, — сказала Алёна. — На три месяца минимум. Заново учиться ходить.
— Три месяца? И всё это время ты будешь там? А потом что?
— А потом будет видно. Андрей, что ты хочешь сказать?
Он встал, подошёл к подоконнику, повернулся к ней спиной.
— Алён, мне двадцать восемь. У меня работа, графики горят. Я не нанимался тебя на руках носить.
Она смотрела на его напряжённую спину.
— Я тебя о чём-то просила?
— Ну а к чему всё идёт? Ты в больнице, потом в центре. Мне нужно нормальную семью строить, а не по клиникам мотаться.
— Понятно, — ровным голосом ответила Алёна. — Апельсины забери.
— Не начинай. Я пытаюсь по-человечески, а ты мне апельсинами тычешь.
— Уходи.
Андрей вышел из палаты. Алёна закрыла глаза. Самым странным было то, что она совершенно не удивилась.
С работой всё решилось по законам корпоративного жанра. Первые две недели начальница звонила и присылала фотографии букетов от коллектива. Через полтора месяца позвонил заместитель директора.
— Алёна Николаевна, мы не имеем права увольнять вас на больничном, закон есть закон, — мягко, но непреклонно произнёс он. — Но проект горит, люди не справляются. Предлагаем расстаться по соглашению сторон. Выплатим три оклада компенсации сразу. Если откажетесь — дождёмся вашего выхода, но переведём на голый оклад, сняв все проектные премии. Выбор за вами.
Три оклада — это почти триста тысяч рублей. В сумме с мамиными деньгами хватало на два с половиной месяца реабилитации.
— Я согласна, присылайте курьера с документами.
Через неделю Алёна сидела в инвалидном кресле посреди светлого коридора реабилитационного центра. Мимо проехала соседка по комнате, пожилая Тамара Ильинична.
— Чего застыла? В столовой яблочный компот дают.
— Меня с работы попросили, Тамара Ильинична. Соглашение сторон подписала.
— Так а ты думала, бизнес будет тебя полгода ждать? Поправишься — найдёшь место получше. Поехали за компотом.
Дима вёл группу ЛФК. Высокий, подтянутый, с короткой стрижкой и непроницаемым лицом. Он никого не уговаривал. Ставил задачу и смотрел, пока пациент её не выполнит.
— Спину ровно, — сказал он Алёне на первом занятии. — Сиди как человек.
— Я в коляске сижу, какая разница.
— Разница простая: решила жалеть себя — зачем приехала? Дома лежать дешевле.
Через две недели Алёна заметила, что может немного подтянуть на себя стопу правой ноги. Позвала врача. Тот зафиксировал изменения в карте.
— Неплохо, — кивнул Дима на следующий день. — Добавим нагрузку на голеностоп.
— И всё? Просто «неплохо»?
— А ты ждала оркестр? Мышца откликается — работаем дальше.
Мать приезжала каждые выходные. Три часа на электричке, потом автобус. Привозила еду, сидела рядом, рассказывала новости.
— Мам, у тебя спина больная от этих поездок. Приезжай реже.
— Спина у меня двадцать лет болит. Ты скажи лучше, что за инструктор тебя гоняет.
— Жёсткий человек. Сегодня я колено согнула через боль, а он сказал: «Завтра сгибаем второе».
— Значит, дело знает, — отрезала Нина Павловна. — Жалеть тебя мы будем, а заставлять работать — он.
На третий месяц Алёна уверенно сгибала ноги и чувствовала прикосновения. Однажды вечером, когда зал опустел, она осталась растирать мышцы, а Дима убирал коврики.
— Можно вопрос? — спросила она. — Ты всегда такой ровный?
Дима сложил инвентарь и посмотрел на неё.
— Я два года назад сам здесь восстанавливался. Перелом позвоночника на соревнованиях, спортивная карьера закончилась в двадцать шесть. Инструктор меня ни разу не пожалел. И я ему за это благодарен.
— Давно тут работаешь?
— Полгода. Снимаю однокомнатную квартиру в Подольске. Личного времени нет.
Алёна покатила кресло к дверям.
— Мне бывший жених сказал, что не нанимался меня на руках носить.
— Логично, — ответил Дима. — Тебе не нужно, чтобы кто-то носил. Тебе нужно встать и пойти самой.
Вечером позвонила бывшая коллега Наташа.
— Алён, тут в офисе говорят, что ты карьеру на больницу променяла. Кто-то пустил слух, что ты вообще ходить не будешь.
Алёна молча завершила вызов и навсегда удалила рабочий чат. Следом позвонила мать. Голос был глухой.
— Алён, Лёша больше не сможет помочь деньгами. У него младший в платный сад пошёл, ипотеку подняли по ставке. У нас оплачено до конца недели. Дальше всё.
Алёна открыла банковское приложение. На счету оставались копейки. Она могла стоять у брусьев, но шаг сделать ещё не получалось. Чтобы оформить государственную квоту на продолжение лечения, нужно было время и прохождение медкомиссии по месту жительства.
Утром она всё рассказала Диме.
— Значит, у нас неделя, — спокойно произнёс он. — Увеличиваем нагрузку вдвое. Утром и вечером.
— Я физически не вытяну.
— Вытянешь. Динамика есть. Вопрос упрямства.
Он перевёл её на индивидуальные тренировки. Алёна не спрашивала, оплачивает ли центр его сверхурочные часы в пустом зале.
На пятый день она стояла у брусьев. Дима находился впереди, на расстоянии вытянутой руки.
— Отпускай.
— Я упаду.
— Отпускай.
Она разжала влажные пальцы. Покачнулась. Сделала усилие, перенося вес. Правая нога тяжело двинулась вперёд. Затем левая. На третьем шаге колено подломилось, но Дима мгновенно подхватил её под локти.
— Три шага. Завтра делаем четыре.
— Дима... — у Алёны перехватило дыхание, и глаза защипало от пота и напряжения. — Спасибо.
— Это ты сама.
Дальше началась рутина. Алёна вернулась домой, прошла врачебную комиссию и через месяц выбила квоту на продолжение реабилитации по полису ОМС. Она ходила. Медленно, с тростью, но сама.
Как-то днём она сидела в коридоре поликлиники, ожидая направления. Дима приехал к ней после своей смены. Просто сел рядом на скамейку.
— Мне предлагают старшего инструктора в Краснодаре. Зарплата выше.
— И когда уезжаешь? — Алёна посмотрела на свои руки.
— Через месяц. Слушай, я прямо скажу. Ты мне нравишься. Если тебе это не нужно — я уезжаю в Краснодар, и мы закрываем тему.
— Ты делаешь предложение в очереди к терапевту?
— Где сидим, там и делаю.
— В Краснодар я не поеду. Мама в Калуге, я её не брошу.
— Значит, я не еду в Краснодар, — ответил Дима.
Свадьбу расписали через полгода в районном ЗАГСе, а потом посидели в небольшом кафе. Была Нина Павловна, Лёша с женой, несколько медсестёр из центра и Димина мама.
Включили музыку. Дима подошёл к Алёне и протянул руку.
— Идём.
Они танцевали неловко. Алёна опиралась на него, немного припадая на правую ногу. Нина Павловна снимала их на телефон, тайком вытирая глаза платком.
Алёна оступилась и наступила Диме на ботинок.
— Извини.
— Ничего. Главное, что наступаешь.
Андрей написал ей в мессенджер через два месяца — видимо, увидел фотографии у общих знакомых. «Рад за тебя. Прости, что так вышло».
Алёна смахнула уведомление и заблокировала номер.
Она шла с Димой по улице. Нога ещё немного подволакивалась, и Алёна знала, что идеальной походки уже не будет. Зазвонил телефон.
— Алён, я тут подумала, — голос матери звучал бодро. — Буду кухню заказывать. Столешница совсем развалилась.
— Заказывай, мам. Мы приедем, поможем собрать.
Алёна убрала телефон в карман пальто и крепче перехватила Диму под руку.