Вера с усилием потянула на себя тяжёлую створку, переступила порог, и в тот же миг тугая пружина с противным скрежетом сжалась, с силой выталкивая её наружу. Женщина едва удержалась на ногах, но пакеты, которые она держала в руках, с глухим стуком полетели в грязь, лопнув от удара. Из дырявого мешка вывалились две женские куртки, брюки и кофта. Вера с досадой посмотрела на разбросанные вещи и, не сдержавшись, выругалась:
— Да чтоб тебя холера побрала!
Нагнувшись, она кое-как собрала одежду, но поняла, что запихнуть её обратно в рваный пакет ровно и чисто уже не получится. Она лишь испачкается сама. Тяжело переваливаясь с боку на бок, Вера поковыляла к мусорному контейнеру, волоча за собой ношу. От этих вещей нужно было избавиться — они остались после пациенток, которым уже ничего не нужно. Родственников у женщин не было, а персонал больницы на такие обноски не позарился, так что дорога у них была одна — на помойку.
— Тётенька, не надо выбрасывать! — раздался тонкий детский голосок прямо за спиной, и Вера почувствовала, как кто-то тянет её за полу куртки.
От неожиданности она едва не последовала за своим мешком в грязь, но в последний момент удержала равновесие, выставив руку в сторону. Вера резко обернулась, готовая отчитать шуструю девчонку, но, увидев её, немного смягчилась.
— Господи, напугала-то как! — выдохнула она, прижимая руку к груди. — А ты кто такая будешь?
— Я Поля, — несмело представилась девочка, стоявшая чуть поодаль.
На вид ей было лет семь-восемь. Одета она была чистенько, но бедновато: брючки явно длинноваты, курточка великовата, из рукавов торчат лишь кончики пальцев, а воротник совсем не прикрывает худенькую шею. Взгляд у неё был робкий, словно она боялась, что её сейчас прогонят.
— И что же ты здесь делаешь, Поля? — спросила Вера, поправляя съехавший пакет. — Пришла к кому-то из наших?
— Нет, я просто мимо шла, — тихо ответила девочка, кивнув в сторону улицы. — Мы с бабушкой тут недалеко живём, я в магазин бегала. Смотрю, вы куртки выбрасываете. Красивые такие...
— Ну да, несу вот, — Вера кивнула на свою ношу. — А тебе-то какое до них дело?
— Не выбрасывайте, пожалуйста! Отдайте их лучше мне, — выпалила Поля и посмотрела на женщину с такой надеждой, что та растерялась.
— Да зачем они тебе?
— Не мне, — девочка потупилась, — бабуле. У неё куртка совсем старая, порвалась уже, а ей на улицу выходить надо.
— А у неё что, другой нет? — удивилась Вера.
— Нет, только одна, — вздохнула Поля.
Вера удивилась:
— Ну так пусть твои родители ей новую купят. Неужели для родной матери жалко?
— У меня нет родителей, — голос девочки стал совсем тихим. — Только бабушка.
Вера ещё раз внимательно оглядела Полю. Шапка на девочке была хорошая, явно ручной работы — такие вещи сейчас дорого стоят, их опытные мастерицы вяжут. Видимо, бабушка и есть та самая умелица. А девочка, похоже, не врёт — живут они трудно.
— Ох, горе ты моё луковое, — покачала головой Вера. — Понимаешь, милая, нельзя мне просто так эти вещи раздавать. Мы их по закону утилизировать обязаны.
— Ну так и скажите, что утилизировали! — Поля оживилась, словно нашла выход. — А сами мне их отдайте. Никто же не узнает!
Вера усмехнулась такой детской непосредственности.
— Ладно, уговорила, забирай. Только имей в виду, я их сейчас в грязь уронила, так что чистоты не обещаю.
— Я видела, — девочка радостно закивала и подошла ближе. — Мне только одна нужна, вон та, которая побольше. Она бабуле как раз впору будет.
— Хм, а мне-то какая разница? — Вера пожала плечами. — Хочешь одну, хочешь все забирай. Смотри, там в пакете ещё брюки и даже сапоги какие-то валяются. Может, и они твоей бабушке пригодятся.
— Спасибо вам огромное! — выдохнула Поля, схватив пакет.
Она уже собралась бежать, но на полпути остановилась, обернулась и радостно помахала Вере рукой:
— Большое-пребольшое спасибо!
Вера только рукой махнула в ответ и, отряхивая руки, побрела обратно в больницу. Ей ещё предстояло мыть полы в палатах, где лежали одинокие старики. «Бедные, — подумала она, вспоминая своих подопечных и эту бойкую девчонку. — Сироты при живых-то детях».
А Поля, хоть и была почти сиротой, чувствовала себя счастливой. У неё была ба — любимая бабушка, которая души в ней не чаяла. Только вот жизнь у них сложилась трудно.
Когда-то Галина Ивановна работала бухгалтером, но однажды случилась беда. Её начальница втайне от руководства почти десять лет вела двойную бухгалтерию, а когда всё вскрылось, ловко переложила вину на свою подчинённую. В тот день, когда к Галине Ивановне пришли с обыском, её дочери Наташе как раз исполнилось восемнадцать. В квартире шёл праздник, молодёжь собиралась в клуб, и вдруг этот страшный стук в дверь.
— Мам, наверное, Сашка пришёл! — Наташа чуть не завизжала от радости, предвкушая, что увидит парня, в которого была влюблена с детского сада.
— Беги открывай, — улыбнулась Галина Ивановна, ничего не подозревая.
Наташа распахнула дверь, но вместо радостных возгласов в прихожей повисла тишина. Галина Ивановна выглянула из комнаты и увидела двух мужчин в форме. У неё похолодело внутри.
— Наташ, что случилось? — тихо спросила она, уже догадываясь.
— Галина Ивановна, у нас ордер на обыск, — произнёс один из них.
А дальше всё происходило как в страшном сне. Суд прошёл на удивление быстро, и её признали виновной. Сердце мужа не выдержало такого удара — вскоре его не стало. Наташа осталась совсем одна. Но ненадолго: появился молодой человек, окружил девушку вниманием, уговорил дать доверенность на квартиру, а потом исчез, оставив её беременной, без жилья и без денег. Хорошо, что у Галины Ивановны оставалась небольшая дача — домик на окраине города. Туда и перебралась Наташа. А позже, когда дело пересмотрели и мать оправдали, вернулась туда и она.
— Мам, я за молоком схожу, — как-то сказала Наташа, вышла за порог и больше не вернулась. Исчезла, словно её и не было.
Так Галина Ивановна осталась с годовалой Полей на руках. Ей тогда было пятьдесят, она ещё могла работать, но с её репутацией бывшей «осуждённой» на прежнюю специальность её никто не брал. Устроилась техничкой, да и тут подвело здоровье: неудачно упала на улице, заработала компрессионный перелом. Для инвалидности и пенсии она была слишком здорова, а для физического труда — уже больна. Хорошо, что у неё был талант к рукоделию: Галина Ивановна прекрасно вязала и шила, и со временем у неё появились постоянные клиенты. Так они и жили — пожилая женщина и маленькая внучка.
Поля тихонько вошла в дом. Бабушка спала, прикорнув на диване. Последнее время её взяли вахтёром в подземный переход следить за порядком — так хоть немного легче стало с деньгами. Поля решила сварить суп, чтобы бабушка проснулась и обрадовалась.
Пока суп варился, Поля занялась курткой. Она осмотрела замки — работали хорошо, капюшон отстёгивался, только манжеты на рукавах немного засалились. «Надо будет постирать», — подумала она и вдруг нащупала что-то во внутреннем кармане на груди. Осторожно засунув туда руку, Поля достала небольшой пожелтевший снимок.
В этот момент за её спиной раздался голос:
— Где? Что ты там нашла?
Поля вздрогнула и обернулась. Бабушка проснулась и теперь сидела на диване, протирая глаза.
— Ой, прости, я тебя разбудила? — виновато спросила Поля. — Ты ложись, поспи ещё.
— Да какой там сон! — Галина Ивановна тяжело поднялась. — Надо готовить, да и уроки с тобой посмотреть. — Она наконец заметила куртку, которую Поля попыталась спрятать за спиной. — А это что у тебя?
— Это... это я попросила у одной женщины, и она мне отдала, — немного слукавила Поля, вспоминая помойку. — Только я её случайно уронила. А тут что-то в кармане лежало.
— Ну-ка покажи.
Бабушка протянула руку, но Поля уже сама открыла карман и достала фотографию. Взглянув на неё, она удивлённо воскликнула:
— Ба, смотри! — Поля удивлённо уставилась на снимок. — У этой тёти в кармане моя фотография лежала! Только это не я... волосы длинные, как у тебя на старых снимках. И дом наш, но яблонь нет.
— Что? Дай-ка сюда, — Галина Ивановна взяла карточку, поднесла к глазам и вдруг, охнув, без сил опустилась на диван. По её щекам потекли слёзы.
— Бабушка! Что с тобой? — испугалась Поля, подбегая к ней.
— Поленька... — голос старушки дрожал. — Неужели ты не понимаешь? Не видишь?
— Вижу наш дом, я около него стою, — растерянно проговорила девочка. — Только яблонь нет, и беседки... Странная какая-то фотография.
— Всё правильно, Поленька. Когда это фото делали, яблоньки только посадили, они ещё маленькие были. А беседку твой дедушка потом построил, через несколько лет.
— Так где же он? — Поля всматривалась в снимок. — Тут только я.
— Так это не ты, — Галина Ивановна вытерла слёзы и горько усмехнулась.
— Как не я? — глаза девочки стали огромными.
— Не похоже? — бабушка грустно улыбнулась. — А ну-ка, переверни.
Поля перевернула фотографию. На обороте старомодным, аккуратным почерком было выведено: «Галя, 10 лет, 1979 год».
— Это... это ты? — изумлённо прошептала Поля, переводя взгляд с карточки на бабушку.
— Я, милая, — кивнула Галина Ивановна и, помолчав, добавила: — Я очень хорошо помню тот день.
Это было летом, ей исполнялось десять лет. Каждое лето они с мамой жили на даче: возились в огороде, делали заготовки. В городе мама была с ней строга и холодна, но здесь, в этом маленьком домике, они вдруг становились близки — много разговаривали, смеялись, мечтали. Галя всегда боялась, что лето закончится и мама снова превратится в неприступную Снежную королеву.
Накануне её дня рождения к ним приехала какая-то тётя Лиза. Она весь день не отходила от Гали, расспрашивала о чём-то, рассказывала сама.
— А вы далеко от нас живёте? — спросила тогда Галя.
— Далеко, — задумчиво ответила Лиза.
— Поэтому к нам никогда не приезжали?
— Поэтому, — женщина как-то странно улыбнулась.
— А зря, у нас малина очень вкусная растёт, — авторитетно заявила девочка.
Лиза рассмеялась, но глаза у неё были грустные.
— Доченька, просто раньше мне не разрешали, — тихо сказала она.
— Кто не разрешал? И я вам не дочка, — удивилась Галя.
Лиза испуганно оглянулась на окно, из которого за ними наблюдала мать, и погладила девочку по голове.
— Хорошая моя... — прошептала она. — Как же я рада, что у тебя есть дом, мама, папа. Я так хочу, чтобы у тебя в жизни всё сложилось хорошо.
— Лиза! — резко крикнула мать из окна. — Я же просила!
Потом женщины долго ругались в доме, и Галя случайно услышала обрывки разговора. Она поняла только одно: её мама — вовсе не мама, а та женщина — не просто тётя. Тогда ей не хотелось верить в это. Ведь если это правда, то она сама — не она, а какая-то чужая, никому не нужная девочка.
Лиза уехала через час, и Галина больше никогда её не видела. На все вопросы о сестре мать отвечала резко, что Лизы для неё больше не существует, что она опозорила всю семью и не заслуживает никакого снисхождения.
И вот теперь, спустя сорок лет, пятидесятилетняя Галина Ивановна держала в руках свой детский снимок и лихорадочно соображала. Как эта фотография могла попасть к незнакомой женщине? К той самой пациентке хосписа, у которой не было родных? Может быть... может быть, это была она? Тётя Лиза? Её мама?
— Ба, тут ещё бумажка какая-то, в кармане лежала, — Поля протянула ей сложенный вчетверо пожелтевший листок.
Галина Ивановна развернула его дрожащими руками. Это было письмо, адресованное ей. Письмо, которое так и не отправили, потому что отправитель не знал адреса.
«Доченька моя, Галочка! Прости меня, что так и не смогла отыскать тебя и рассказать всю правду. Да, я — твоя мама. Ты появилась на свет, когда мне не было и семнадцати. Мои родители испугались позора и заставили меня отказаться от тебя. Я пыталась сбежать с тобой, но нас нашли и вернули. Тогда твоя бабушка, моя мама, забрала тебя и отдала моей старшей сестре. Своих детей у неё не было, только ты. Сестра не особо обрадовалась, но согласилась воспитывать тебя, а меня отправили учиться во Владивосток, за тысячи километров. Я жила там у дальней родни. Несколько раз приезжала, хотела тебя забрать. И однажды мы даже уехали с тобой ко мне, но родители и сестра решили, что я не имею на это права. Тебя вернули обратно, а мне запретили с тобой общаться. Прости меня, родная, что не нашла тебя раньше. Мне говорили, что вы уехали в другой город, и чтобы я даже не пыталась искать. Так я и прожила всю жизнь в тоске по тебе. Твоя приёмная мама изредка присылала письма, но без обратного адреса, а потом и вовсе перестала. У меня в жизни было всё: муж, достаток, друзья. Не было только тебя. Я приехала сюда, чтобы найти тебя, рассказать, как я тебя люблю, но не знаю, получится ли. Я сильно больна. Мне стало совсем плохо, я попала в больницу. Завтра попрошу медсестру помочь разыскать тебя, подключу полицию. Галенька... А всё, что у меня есть, я оставляю тебе. Адрес юриста внизу. Пишу это письмо, потому что боюсь, что мне может стать хуже. Увидимся ли мы? Не знаю. Люблю тебя больше жизни. Твоя мама, Лиза.»
Ошеломлённая Галина Ивановна перечитала письмо несколько раз, пока слова не начали расплываться перед глазами. Теперь всё встало на свои места. И холодность приёмной матери, и то странное чувство, когда они с тётей Лизой ехали на поезде, и ощущение, что они всегда были вместе. Всю жизнь она пыталась доказать своей названой матери, что достойна любви, училась на отлично, выбрала работу, на которую та указала, даже дочку назвала Наташей в её честь. Но тепла между ними так и не возникло. И теперь она знала почему.
— Ба, тебе плохо? — Поля тормошила её за плечо. — Ты чего молчишь?
— Нет-нет, всё хорошо, Поленька, — Галина Ивановна прижала внучку к себе. — Ты даже не представляешь, какое чудо сегодня совершила. Это письмо... оно для меня. Для нас с тобой.
— А откуда та тётя тебя знала?
Галина Ивановна молча протянула листок внучке. Поля, шевеля губами, прочитала послание, потом подняла на бабушку удивлённые глаза.
— Это... это была твоя мама? — тихо спросила она. — А почему ты никогда о ней не рассказывала?
— Я не знала, — голос Галины Ивановны дрогнул. — Получается, что я тоже не знала своей настоящей мамы. Её у меня забрали, как и тебя когда-то.
— Та тётя, которая куртку отдала... — Поля всхлипнула. — Её же уже нет в живых, да? Если она носила твою фотографию с собой, значит, она всё время тебя искала.
— Значит, искала, — эхом отозвалась Галина Ивановна. — Искала и нашла. Через тебя, моё солнышко.
Внизу письма действительно был записан адрес и фамилия юриста. Его офис находился недалеко, но сейчас был уже вечер, и попасть туда не представлялось возможным.
— Завтра же пойдём к нему, — твёрдо сказала Галина Ивановна, пряча письмо и фотографию на груди. — Завтра с утра и пойдём. А сегодня мы будем вместе — ты, я и моя мама Лиза.
Утром они отправились к юристу. Пожилой мужчина удивлённо оглядел посетительниц, особенно задержав взгляд на яркой куртке Галины Ивановны. Он прекрасно помнил эту куртку — совсем недавно в точно такой же, если не в этой самой, к нему приходила немолодая женщина, чтобы составить завещание. Юрист не удержался и упомянул об этом.
— Это была моя мама, — тихо ответила Галина Ивановна, заметив его удивление. — Только я не знала её при жизни. Так уж сложилось.
— Вот оно что... — мужчина понимающе покачал головой. — Что ж, тогда нам предстоит доказать ваше родство.
— Это очень сложно? — с надеждой спросила она.
— Сложно, но возможно, — уверенно заявил юрист.
Доказать родство удалось. Помогла и санитарка Вера, которую разыскали по просьбе Галины Ивановны. Она подтвердила, что Лиза перед смертью часто бредила, всё время говорила о какой-то дочке, внучке, племяннице, всех путала, но смысл её слов всегда сводился к одному — к просьбе найти Галину Ивановну.
В наследство Галина Ивановна и Поля получили небольшую, но уютную квартиру и приличные сбережения. Это был последний подарок от мамы, которую Галина Ивановна так и не обняла при жизни.
Когда они впервые вошли в ту квартиру, она показалась им чужой. Но на стене в гостиной висела знакомая фотография — та самая, где десятилетняя Галя стояла возле дома. И каждый день Лиза, её настоящая мама, смотрела на этот снимок и мечтала о том, как когда-нибудь подарит своей дочке новую жизнь.
— Знаешь, Поленька, — сказала как-то вечером Галина Ивановна, обнимая внучку. — Мы теперь с тобой не одни. У нас есть ещё одна бабушка — бабушка Лиза.
— Жалко, что я с ней не познакомилась, — вздохнула Поля.
— Мне тоже жалко, — бабушка погладила её по голове. — Но знаешь... Мне почему-то кажется, что она теперь всегда будет за нами приглядывать. Откуда-то оттуда.