Его квартиру разграбили давно. Дом перестал быть домом и стал проходным двором: выбитые замки, разбитые окна, чужие шаги в коридоре, чужие голоса на кухне. А он сидел на стуле и не понимал — что произошло, почему так, за что.
Виктор Иванович был из тех, кого раньше называли «творческой интеллигенцией». Он рисовал афиши для кинотеатров, делал иллюстрации для книжек, писал — немного — стихи и прозу. Жил не богато, но на еду хватало. И на выпивку тоже. Вечерами у него собирались друзья: квартирники, гитара, разговоры до ночи. Он был богемой поздней советской эпохи — не глянцевой, а настоящей: бедной, шумной, живой.
Потом всё рухнуло.
Страны, в которой он работал, не стало. Работы не стало. Друзья разлетелись — кто в эмиграцию, кто в могилу. И на месте прежней жизни образовалась пустота, которую Виктор Иванович начал заливать водкой. Его вытаскивала только мама — старенькая, упрямая, тёплая. Деньгами, заботой, словами, которые она говорила так, будто всё ещё можно исправить.
Сначала казалось, что «держится». Квартира не пустовала. Только люди в ней стали другими.
Раньше у него спорили об искусстве, о кино, о книгах, о музыке. Потом разговоры стали про другое: где купить подешевле, кому продать подороже, кого «развести», у кого «занять и не отдавать». Появилась новая лексика, новые лица, разговоры «по фене». Богема сменилась на компанию, где тепла не было вообще — только выгода, алкоголь и злоба.
Виктор Иванович вроде и был среди них, но почти не участвовал. Он просто существовал в этом круге, как мебель в комнате. Квартира стала не его. Он будто сдавал её своим равнодушием. Просыпался — и если видел за столом кого-то живого, радовался не людям. Радовался тому, что на дне бутылки осталось. Выпивал — и уходил. На помойку. Искать цветной металл, чтобы сдать и купить ещё.
На приёмке металла он находил новых «друзей». Там всегда кто-то был не против сложиться «на троих». В этом было что-то очень простое и страшное: ты больше не выбираешь окружение — оно выбирает тебя.
Однажды он проснулся от того, что его взяли за шкирку и выкинули в подъезд. В лицо сунули бумажку: квартира, мол, уже не твоя. Как это сделали — обманом, по распискам, по долгам, через чёрных риэлторов или просто силой — Виктор Иванович не понял. Он вообще к тому времени мало что понимал. У него забрали не только жильё — у него забрали время, память, волю.
Он пошёл к маме. Опустив голову. Не как сын, а как человек, которому больше некуда.
Мама приняла. Прогнать она уже не могла — ни сердцем, ни физически. Он клялся, что бросит пить. Плакал. Обещал. А вечером выпил её духи — те самые, дорогие ей, хранимые «на особый случай». Потом начались истерики, скандалы, бесконечные просьбы о деньгах, унижение, деградация — день за днём. Она видела, как её Витя — творец, человек, который рисовал плакаты и сочинял стихи — превращается в разрушителя всего вокруг, в боль и стыд.
Мама этого не пережила.
А он… он «забылся». Забылся так глубоко, что ясность пришла только через полгода после её смерти. И когда пришла — стало не легче, а хуже. Боль, тошнота, стыд, пустота — всё навалилось разом. И он снова пошёл в ту же яму. Потому что там хотя бы ничего не надо чувствовать.
Однажды он очнулся в груде мусора. Вонючий, грязный, обросший. Встал — и пошёл. Без цели. Без памяти. Без понимания, куда возвращаться. Он забывал лица, забывал улицы, забывал себя. Он просто шёл и что-то делал, как автомат, который забыли выключить.
Пока не попал под машину.
В больнице ему повезло: он оказался в руках людей, которые его помнили. Узнали. Не прошли мимо. Сделали всё, чтобы оформить документы, чтобы государство взяло его на себя, чтобы он не умер где-нибудь у теплотрассы.
С тех пор Виктор Иванович не пьёт больше двадцати лет. Но он до сих пор не понимает, что делает в ПНИ. И всё ещё ждёт маму. Иногда спрашивает, когда она приедет. Иногда собирается «домой». И в голове у него есть тот дом — где на стенах висят его афиши, плакаты, рисунки. Со времён страны, которой уже нет. Там всё ещё цело, всё ещё на месте — хотя в реальности давно выбиты окна и сорваны замки.
Вот такая память: она может не удержать сегодняшнюю дату, но держит то, что было единственным настоящим.
И по традиции: всех обнимаю, кружу, ставлю. А тех, кто подписался и поставил лайк — беру на второй круг.