Малыш
Малыш в повести предстает перед нами как Маугли, затерявшийся в «не-человеческой» цивилизации и взращенный аборигенами. Но можно ли в полной мере применить к нему это определение - Маугли? Как мы увидим из описания, внешне он похож на человека, по сути прямоходящий и владеющий человеческой речью (не будем сильно придираться к этому моменту). Но его внутренняя организация как будто кардинально отличается от человеческой. Он тот, в ком сошлись две вселенные: человеческая и та, что существует на Ковчеге. Он слишком похож на “нас”, чтобы отнести его к чужим, и слишком чужой, чтобы без остатка вернуть к своим.
Если встать над линией времени и посмотреть на историю Малыша как на историю развития, то она выглядит почти невозможной. Человеческий младенец переживает катастрофу, остаётся один, без человеческой матери, без человеческого языка, без привычной “сцены” заботы, где его эмоции отражаются, называются и получают смысл. Но кто-то его подхватывает. Мир Ковчега через своих обитателей, через структуру среды берёт на себя роль той самой первичной опоры, без которой психика не собирается. В этом и есть главный парадокс: аборигены, оставаясь радикально непохожими на людей, всё же смогли выполнить нечто вроде “родительской функции”: удержать жизнь, дать ей возможность развернуться.
И видимые результаты этой работы поражают экспедицию сильнее всего: Малыш ходит, пользуется руками и ногами, ориентируется, взаимодействует с предметами, способен понимать обращение, способен говорить на человеческом языке. В нём есть собранность, точность, способность к внутренней работе, иногда даже какая-то пугающая цельность. Но тут важна оговорка: это не “наша” цельность. Это цельность существа, которое не формировалось в человеческой социальной ткани, а выросло внутри отношений иного качества.
Можно сказать так: аборигены сумели вырастить его человеком на уровне формы - тело осталось почти целым, и движения стали человеческими, почти человеческими. Даже речь появляется, как будто планета допускает перевод и возможность присвоения, пусть и частичного. Но “человеческое” это не только ходьба и речь. Человеческое - это ещё и то, как внутри устроены отношения, как переживается близость, как возникает доверие, как формируется чувство “я” в присутствии другого, который отвечает не только за удовлетворение потребностей ребенка, но и за знакомство его с собой и миром.
И вот здесь проявляется то, чего в Малыше как будто не хватает или, точнее, что присутствует у него иначе. В нём может быть недостаток привычной нам интерсубъектности: способности быть с другим в пространстве общих значений, где эмоции делятся и отражаются. Он может звучать как человек, но не всегда “в человеческом смысле” переживать то, что говорит. Его коммуникация может быть слишком функциональной или скопированной, в ней нет субъектности, только осколки других объектов.
Если пытаться представить его внутренний мир образно, то он мог бы быть похож на комнату, где свет включается не от чужого взгляда, а от внутреннего переключателя. Человеческий ребёнок обычно оживает в ответ на оживление другого: улыбка рождает улыбку, голос зовёт голос, взгляд собирает лицо. У Малыша, выросшего на Ковчеге, “другой” был устроен иначе: он не подтверждал эмоции привычным образом, не возвращал их в виде человеческой мимики и слов, не создавал знакомой драматургии “мама - дитя”. Здесь мы видим, как внутренний мир смог развиться относительно автономным и, если так можно сказать, “самопитающимся”.
Часть членов экспедиции смотрит на него и неизбежно хочет вернуть в язык, в историю, в человечество, в нормы. Но есть такие как Стась и Майка, которым становится ясно, что вернуть на Землю - это не только подарить, но и отнять. Ведь у Малыша есть уже сложившаяся связь с Ковчегом, связь, которая заменяет ему человеческое окружение, связь от которой он питается и которая его защищает. И если забрать его, то что случится с теми внутренними опорами, на которых держится его жизнь? Более того, и та энергия, которую мы называем аборигенами, каким-то образом тесно связана с ним и не готова отпускать.
Он научился ходить по земле, которая не предназначена для человека, и говорить на языке, который не был ему дан как родной. И, возможно, самое человеческое в нём - это способность удерживать в себе несовместимое: след ранней любви и след ранней утраты, память о человеческом и связь с нечеловеческим, стремление к контакту и необходимость держать дистанцию.
Дополнение
Первые дни весны навевают нам мысли о пробуждении, рождении, молодости, красоте. Возможно, именно поэтому для текста были выбраны такие картинки. Но не будем забывать про принцип реальности, даже если речь идет о научной фантастике ☺Ниже Вы найдете описание Малыша братьями Стругацкими, на основе которого ваша фантазия может создать свой, уникальный образ.
«Это был ребенок, мальчишка лет двенадцати, угловатый подросток, костлявый, длинноногий, с острыми плечами и локтями, но этим сходство с обычным мальчишкой и ограничивалось. Уже лицо у него не было мальчишеское - с человеческими чертами, но совершенно неподвижное, окаменевшее, застывшее, как маска. Только глаза у него были живые, большие, темные, и он стрелял ими налево и направо, словно сквозь прорези в маске. Уши у него были большие, оттопыренные, правое заметно больше левого, а из-под левого уха тянулся по шее до ключицы темный неровный шрам - грубый, неправильно заживший рубец. Рыжеватые свалявшиеся волосы беспорядочными космами спадали на лоб и на плечи, торчали в разные стороны, лихим хохлом вздымались на макушке. Жуткое, неприятное лицо, и вдобавок - мертвенного, синевато-зеленого оттенка, лоснящееся, словно смаанное каким-то жиром. Впрочем, так же лоснилось и все его тело. Он был совершенно голый, и, когда он подошел к кораблю совсем близко и бросил на песок охапку сучьев, стало видно, какой он весь жилистый, без всяких следов этой трогательной детской незащищенности. Он был костлявый, да, но не тощий - удивительно, по-взрослому жилистый, не мускулистый, не атлет, а именно жилистый, и еще стали видны страшные рваные шрамы - глубокий шрам на левом боку через ребра до самого бедра, отчего он и был таким скособоченным, и еще шрам на правой ноге, и глубокая вдавлина посередине груди. Да, видно, нелегко ему здесь пришлось.
Планета старательно жевала и грызла человеческого детеныша, но, видимо, привела-таки его в соответствие с собой».
#малышстругацких@slebedeva_psy