Телефон звонил третий раз. На экране — «Пансионат».
Марина смотрела, не отвечая. За стеной — шаги свекрови. Медленные. Шаркающие.
Настя сидела напротив. Единственная, кому рассказала.
— Ну? Возьмёшь?
— Они место держат. Уже месяц.
— И?
— Она вчера меня узнала. Первый раз за неделю.
— Марин, ты сама себя слышишь? Один раз за неделю — и ты отменяешь всё?
Звонок оборвался.
Марина убрала телефон в карман.
— Перезвоню.
Папка лежала в сумке уже три дня. Марина не доставала её — просто знала, что она там. Буклет с фотографиями, договор, список документов. Всё готово. Осталось сказать.
Она стояла в коридоре, слушая, как за стеной бормочет телевизор. Римма Павловна смотрела какую-то передачу. Или не смотрела — просто сидела перед экраном, как делала это всё последнее время. Иногда узнавала Марину. Иногда называла её Лидой. Иногда кричала по ночам.
Сегодня был хороший день. Утром свекровь сама дошла до кухни, сама налила чай. Электрический чайник — газ отключили после того случая. Марина тогда вернулась с работы и почувствовала запах ещё в подъезде.
Сейчас. Сказать сейчас.
Она толкнула дверь.
***
Римма Павловна сидела на кровати. Телевизор работал, но она не смотрела. В руках — фотография. Чёрно-белая, с загнутым уголком. Мальчик лет десяти, в школьной форме, с торчащими ушами и щербатой улыбкой.
Серёжа.
Марина замерла в дверях. Рука — на косяке.
Свекровь плакала. Тихо, без звука. Слёзы текли по щекам, она не вытирала. Смотрела на фото и шептала:
— Серёженька, не отдавай меня. Я боюсь. Не отдавай.
Марина отступила. Половица скрипнула.
Римма подняла голову. Глаза — мокрые, красные. Но ясные. Сегодня она была здесь.
— Марина?
— Да. Я... Вы чай будете?
Пауза. Римма смотрела на неё. Потом снова на фото.
— Я знаю, — сказала она. — Я слышала, как вы с Серёжей говорили. Про дом этот. Для стариков.
Марина открыла рот — и закрыла. Сделала шаг вперёд, потом остановилась.
— Римма Павловна...
— Я всё понимаю. Я же вижу, как ты устала. Ты думаешь, я не вижу?
Старческий голос дрогнул. Она погладила фотографию, будто ребёнка.
— Я не хотела быть обузой. Я никогда не хотела.
— Вы не обуза.
Слова вырвались сами. Марина сама не знала, правда это или нет. Четыре года она твердила себе одно: потерпи, это твоя семья, так надо. Четыре года вставала ночами, отмывала, переодевала, успокаивала. Четыре года слушала, как Римма зовёт покойного мужа, как путает имена, как кричит от страха.
И устала.
— Мариночка, — свекровь протянула руку. Худую, в пигментных пятнах. — Я не хочу туда. Там чужие люди. Там стены белые. Я там умру.
— Никто вас никуда не отдаёт, — Марина услышала свой голос и не узнала его. — Я просто... смотрела варианты. На всякий случай.
Ложь. Не на всякий случай. Она уже позвонила. Договорилась о просмотре. Сергей согласился.
Римма улыбнулась. Сквозь слёзы.
— Ты хорошая девочка. Я знаю, что хорошая. Серёжа мне говорил.
Марина молча кивнула. Вышла. Закрыла дверь.
Прислонилась к стене в коридоре. Браслет-резинка впивалась в запястье — она не заметила, как скрутила его в жгут.
***
Сергей пришёл в девять. Поставил ключи на полку, снял куртку. Посмотрел на неё — она сидела на кухне, перед остывшим чаем.
— Ну что? Поговорила?
Марина покачала головой.
— Нет.
— Почему?
— Не смогла.
Он сел напротив. Большой, грузный. С тех пор как у матери началось, он сильно сдал. Или она просто раньше не замечала.
— Марин, мы же решили.
— Я знаю.
— Ты сама говорила — больше не можешь. Ты не спишь. Ты на работу опаздываешь. Ты...
— Я знаю! — она повысила голос. Осеклась. — Знаю.
Сергей подбросил ключи на ладони. Поймал. Положил на стол.
— Тогда что?
— Она плакала. Сидела с твоей фотографией и плакала. Просила не отдавать.
Молчание. Часы на стене отсчитывали секунды.
— Она завтра не вспомнит, — сказал он наконец. — Ты же знаешь. Она уже сейчас, может, не помнит.
— А если вспомнит?
Сергей не ответил. Встал, налил себе воды. Выпил залпом.
— Ты хочешь, чтобы решение принял я? — спросил он, не оборачиваясь.
— Я хочу, чтобы ты хоть что-то сказал. Это твоя мать.
— И твоя свекровь. С которой ты живёшь четыре года. Которая тебя Лидой называет.
— Лида — это кто вообще?
— Её сестра. Умерла в семьдесят втором.
Марина закрыла глаза. Темнота не помогала.
— Я не могу больше, — сказала она тихо. — Серёж, я правда не могу. Я засыпаю и боюсь, что она встанет. Я ухожу на работу и боюсь, что она включит газ. Я...
— Газ отключен.
— Да плевать на газ! Она вчера вышла на балкон в халате. В минус пятнадцать. Я нашла её через двадцать минут. Синюю. Она сказала, что ждала Колю с работы. Коля умер тридцать лет назад!
Сергей молчал.
— Я не справляюсь, — Марина уронила голову на руки. — Я пытаюсь, но я не справляюсь. И ты... ты работаешь, приходишь вечером, спрашиваешь «как дела» — и уходишь спать. А я...
— Я не знаю, что делать. — Его голос треснул. — Это мать моя. Как я её — чужим? Но и смотреть, как ты горишь... тоже не могу.
Он сел обратно. Взял её руку. Ладонь — тёплая, большая.
— Давай подождём.
— Сколько?
— Не знаю. Неделю. Месяц. Посмотрим.
Что посмотрим? Как станет хуже? Как она начнёт выходить из дома и теряться? Как перестанет узнавать вообще всех?
Марина хотела сказать всё это. Но промолчала.
— Ладно, — сказала она. — Неделю.
***
Ночь тянулась бесконечно.
Марина лежала на спине, смотрела в темноту. Сергей рядом дышал ровно — уснул. Ему завтра на работу. Ей тоже. Но сон не шёл.
Она думала о Римме. О фотографии в её руках. О голосе, который просил не отдавать.
Когда началось, Марина ещё верила, что справится. Что это временно. Что врачи помогут.
Не помогли.
Римма Павловна — та, которую она знала четверть века — исчезала. По кусочкам. Иногда возвращалась — как сегодня. Смотрела ясными глазами, говорила разумные вещи. А потом снова уходила. В свой мир, где муж жив, сын — маленький, а она сама — молодая.
Марина не злилась на неё. Невозможно злиться на болезнь. Но устала — да. До костей. До тошноты. До того, что иногда ловила себя на страшной мысли: «Господи, хоть бы это закончилось».
И тут же ненавидела себя за эту мысль.
Пансионат — хороший. Она специально искала. Не дешёвый, не государственный. Частный, с врачами, с прогулками, с комнатами на одного. Там ухаживают. Там не бросают. Там...
Там чужие люди. И белые стены.
Марина повернулась на бок. Часы показывали три ночи.
Из комнаты Риммы — тишина. Слава богу.
***
Утром свекровь её не узнала.
Марина вошла с завтраком — овсянка, чай, таблетки. Римма сидела на кровати, смотрела в окно.
— Доброе утро, — сказала Марина.
Римма обернулась. Лицо — пустое.
— А вы кто?
— Я Марина. Жена Сергея. Помните?
Пауза. Долгая. Потом что-то мелькнуло в глазах.
— Мариночка? Серёжина? — она улыбнулась. — Ох, а я думала — медсестра. Тут ходят какие-то.
Не ходят. Никто не ходит. Только Марина.
— Вот, завтрак принесла. Поешьте.
— А Серёжа где?
— На работе.
— А Коля?
Марина выдохнула.
— Коля... отдыхает. Вы кушайте.
Римма взяла ложку. Начала есть — медленно, роняя кашу. Фотография сына лежала на тумбочке. Вчерашняя сцена — забыта. Ничего не было.
Или было?
Марина смотрела на свекровь и думала: она не помнит. Она плакала, просила, боялась — и не помнит. Можно отвезти её прямо сейчас. Сказать, что едут к врачу. Она не поймёт. Не будет плакать. Не будет просить.
Рука потянулась к браслету на запястье. Сняла. Надела. Сняла.
Нельзя.
Она помнит себя — ту, вчерашнюю. Ту, которая боялась. Даже если Римма забыла — Марина помнит. И Сергей помнит. И это меняет всё.
Или ничего не меняет.
— Вкусная каша, — сказала Римма. — Ты хорошо готовишь, Лида.
Марина кивнула.
— Спасибо.
***
Неделя прошла. Потом ещё одна. Папка так и лежала в сумке.
Марина не звонила в пансионат. Не отменяла — просто не звонила. Они ждали. Срок прошёл, потом продлили.
Римма была то хорошая, то плохая. Один день узнавала, другой — нет. Однажды снова вышла на балкон, но Марина теперь запирала дверь. Однажды включила утюг и забыла. Марина теперь убирала утюг.
Жизнь превратилась в систему запретов и предосторожностей. Газ отключен. Балкон закрыт. Утюг — в шкафу. Лекарства — под замком. Ножи — в ящике с защёлкой.
Дом стал крепостью. Или тюрьмой. Марина уже не понимала.
Сергей помогал. Больше, чем раньше. Приходил пораньше, сидел с матерью, пока Марина отдыхала. Один раз даже остался ночью — когда Римма кричала три часа подряд, звала кого-то, кого давно нет.
Но этого не хватало.
Марина чувствовала, как горит. Изнутри. Медленно, но верно. Как свеча, которую забыли потушить.
***
В конце месяца позвонили из пансионата.
— Марина Викторовна? Вы записывались на просмотр. Вас ждать?
Она стояла на кухне, телефон в руке. За стеной — голос Риммы. Она пела что-то. Детскую песенку, которую, наверное, пела маленькому Серёже.
— Нет, — сказала Марина. — Не ждите. Пока — нет.
— Понимаю. Если что — звоните. Место пока держим.
— Спасибо.
Она положила телефон. Посмотрела на папку в сумке.
Потом достала. Положила на полку. Не выбросила — просто убрала.
Сергей вечером заметил.
— Отменила?
— Отложила.
— Надолго?
Марина пожала плечами.
— Не знаю. Пока так.
Он кивнул. Не спросил — почему. Может, понял. Может, просто устал спрашивать.
— Мне взять отпуск? — предложил он. — Недели две. Побудем вместе. Отдохнёшь.
— А потом?
— Не знаю. Разберёмся.
Разберёмся. Волшебное слово. Ничего не значит, но успокаивает.
***
Римма Павловна сидела в кресле у окна. Фотография сына — на коленях. Она поглаживала её, как тогда.
Марина вошла с чаем.
— Вот, горячий.
Свекровь подняла голову. Глаза — ясные. Хороший день.
— Мариночка, — она улыбнулась. — Спасибо тебе.
— За чай?
— За всё.
Марина поставила чашку. Хотела уйти — но остановилась.
— Римма Павловна... Вам здесь хорошо?
Странный вопрос. Глупый. Но он вырвался.
Старуха помолчала. Посмотрела в окно.
— Мне страшно, — сказала она. — Всё время страшно. Я просыпаюсь и не знаю, где я. Не знаю, какой день. Иногда — не знаю, кто я. — Она повернулась к Марине. — Но ты приходишь. И я вспоминаю. Ненадолго, но вспоминаю.
— А если меня не будет?
— Тогда... — Римма опустила взгляд на фотографию. — Тогда только он останется. Серёженька. Маленький. Единственное, что я никогда не забываю.
Марина смотрела на неё. На худые плечи, на руки в пятнах, на фотографию мальчика, который вырос, постарел и боится принять решение.
— Я не уйду, — сказала она.
Ложь? Правда? Она сама не знала.
— Я знаю, — ответила Римма. — Ты хорошая девочка.
***
Вечером Марина снова лежала без сна.
Сергей спал рядом. За стеной — тишина. Римма тоже спала.
А она думала.
Папка на полке. Не выброшена. Не сожжена. Место в пансионате держат. Жизнь продолжается — по минутам, по часам, по дням.
Сколько ещё выдержит?
Не знала.
Что будет, когда станет хуже?
Не знала.
Простит ли себя, если отдаст?
Не знала.
Простит ли себя, если не выдержит?
Тоже — не знала.
Правда оказалась сложнее. Нет злодеев. Нет жертв. Есть только усталость, и вина, и любовь, которая ничего не решает. Есть старая женщина, которая боится. И молодая — которая боится не меньше. И мужчина между ними, который молчит.
Марина закрыла глаза.
Решения нет. Пока — нет.
Может, завтра. Может, через месяц. Может — никогда.
А пока — папка лежит на полке. И место держат.
На всякий случай.
Знакомо? Ставь👍
Сейчас читают: