— Ты вообще читал договор? — Надежда Петровна стояла в дверях своей же кухни, как будто её туда пустили из милости, и смотрела на молодого человека в одних трусах, который жарил яичницу на её сковородке. — Там написано: без домашних животных. Без. До-маш-них. Жи-вот-ных.
Кирилл даже не обернулся.
— Это кот. Он маленький.
— Он нагадил в мои тапки!
— Может, он принял их за свои.
Надежда Петровна почувствовала, как что-то внутри неё начинает закипать — примерно с той же скоростью, с какой этот наглец разогревал масло на её конфорке.
Квартиру она сдавала третий год. Первый жилец оказался тихим инженером, который за восемь месяцев не переставил ни одной вилки. Второй — студенткой, которая плакала по ночам и съехала после первого же звонка мамы. А вот Кирилл... Кирилл появился три месяца назад с рекомендательным письмом от знакомой Надежды Петровны, улыбкой зубного врача и двумя чемоданами. Третий чемодан, как выяснилось, был с котом.
— Слушай, — сказал он, переворачивая яйцо, — тебя же нет здесь постоянно. Квартира стоит пустая. Ему тут хорошо.
— Ему! Хорошо! — она произнесла это так, будто каждое слово весило килограмм. — А мне не хорошо! Я прихожу — тут шерсть на диване, который я покупала двадцать лет назад. Тут запах. Тут эти его... метки.
— Он стерилизован.
— Это не снимает запаха, Кирилл!
Он наконец повернулся. Посмотрел на неё с таким видом, как смотрят на человека, который жалуется на погоду — понимающе, но без намерения что-то менять.
— Надежда Петровна, давайте по-честному. Вы поднимаете аренду каждые полгода. В прошлый раз — на три тысячи, в этот собираетесь ещё на пять. За эти деньги кот — это бонус, а не нарушение.
Она открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Ты... ты сравниваешь кота с деньгами?
— Я говорю, что цена должна соответствовать условиям. У вас в ванной плитка отваливается с марта. Батарея в комнате греет только с одной стороны — если лечь правильно, то тепло, а если нормально, то замёрзнешь. И интернет обрывается каждый раз, когда включается стиралка. Это я терплю молча. Так что кот — это компромисс.
Надежда Петровна смотрела на него долгую секунду.
— Компромисс, — повторила она тихо. — Значит, ты думаешь, это переговоры?
— А разве нет?
Она взяла со стола свою чашку — ту, которую он явно использовал с утра и не помыл — и молча поставила её в раковину. Повернулась.
— Значит так. Либо кот уходит. Либо ты уходишь. У тебя неделя.
Кирилл посмотрел на яичницу, потом на неё, потом снова на яичницу.
— Хорошо, — сказал он. — Неделя так неделя.
Надежда Петровна вышла из кухни. В коридоре она наткнулась на кота — рыжего, наглого, с таким выражением морды, будто именно он здесь хозяин. Он посмотрел на неё снизу вверх и зевнул.
— И тебе не стыдно, — сказала она вполголоса.
Кот моргнул и пошёл обратно в комнату.
Дочь позвонила вечером, когда Надежда Петровна уже сидела дома и перебирала в голове этот разговор — так, как перебирают чётки, по кругу, снова и снова.
— Ну как там твой квартирант? — спросила Марина с той интонацией, которая означала: я знала, что будут проблемы.
— Завёл кота.
— Я же говорила.
— Марина, ты ничего не говорила про кота.
— Я говорила, что он выглядит как человек, который заведёт кота.
Надежда Петровна помолчала.
— Он сказал, что плитка отваливается.
— Ну, она отваливается.
— Это не его дело!
— Мам. Он там живёт.
На следующий день Надежда Петровна приехала с инструментом. Не потому что признала правоту Кирилла — упаси бог. Просто плитка действительно отваливалась с марта, и это было неприятно смотреть. Только и всего.
Кирилл открыл дверь в футболке с надписью на английском, смысл которой она не поняла, но по тону изображения что-то заподозрила.
— Пришли чинить? — спросил он.
— Пришла посмотреть.
— Это называется чинить.
Она прошла в ванную. Плитка и правда отходила — один угол задрался, под ним темнело пятно влаги. Надежда Петровна присела, потрогала. Нехорошо. Так и стена начнёт гнить.
— Это с осени, — сказал Кирилл из дверей. — Я вам писал в ноябре.
— Я помню.
— Вы сказали, что посмотрите.
— Я посмотрела.
— Сейчас посмотрели.
Она поднялась. Обернулась. Он стоял, прислонившись к косяку, и в его взгляде не было торжества — была просто констатация. Это почему-то раздражало больше.
— Кот где? — спросила она.
— Спит. Он обычно до двух спит.
— Везёт.
— Это вы сейчас ему завидуете?
Надежда Петровна не ответила. Достала телефон, сфотографировала плитку. Потом батарею — та и правда грела как-то однобоко, с явным уклоном к стене.
— Мастера вызову, — сказала она наконец.
— Хорошо.
— Это не значит, что с котом я согласна.
— Я понял.
Пауза. Рыжий вышел из комнаты, потянулся, посмотрел на Надежду Петровну с профессиональным равнодушием и пошёл на кухню.
— Как его зовут? — спросила она, не зная зачем.
— Проспер.
— Что за имя.
— Французское. Означает «процветающий».
— Он в чужих тапках гадит, а ты его назвал «процветающий».
— Тем не менее.
Надежда Петровна ушла, не попрощавшись. Уже в лифте поняла, что злость как-то рассосалась — не исчезла, но стала мягче, как тесто, которое постояло.
Мастер пришёл через три дня. Посмотрел на плитку, почесал затылок и сказал, что надо менять не одну, а весь ряд, иначе смысла нет. Смета вышла такая, что Надежда Петровна несколько секунд просто смотрела в листок бумаги, не веря глазам.
— Это за ванную комнату, — уточнил мастер, как будто она могла подумать, что это за квартиру целиком.
— Я вижу.
— Ну и батарею пока не трогайте. Там подводка старая, начнёте — вся система пойдёт.
Она заплатила за диагностику и проводила его. Кирилл сидел на кухне, пил кофе и делал вид, что не слышал разговора. Хотя квартира была маленькая, и не слышать там было физически невозможно.
— Дорого? — спросил он.
— Не твоё дело.
— Просто, если хотите, я могу первый взнос за следующий месяц дать раньше. Чтобы с деньгами проще было.
Она посмотрела на него.
— Ты что, жалеешь меня?
— Нет. Я говорю, что это логично.
— Не надо. Я сама разберусь.
Он пожал плечами. Проспер запрыгнул на стол — Надежда Петровна дёрнулась, но промолчала. Кот сел, сложил лапы и уставился на неё с таким видом, будто ждал продолжения.
— Слезь со стола, — сказала она ему.
Кот не слез.
— Он не понимает «слезь», — сказал Кирилл. — Он понимает «кис-кис» и «жрать».
— Воспитанный.
— Честный.
Надежда Петровна села напротив. Помолчали. За окном шёл дождь — мелкий, противный, такой, что и зонт не помогает.
— Ты давно один живёшь? — спросила она вдруг.
Кирилл удивился — она это видела, хотя он постарался не показать.
— Четыре года. С тех пор, как от родителей съехал.
— И везде с котом?
— Проспер появился два года назад. Его выбросили соседи, когда уезжали. Просто оставили в подъезде.
Надежда Петровна посмотрела на кота. Тот всё так же сидел на столе и смотрел на неё — без осуждения, без просьбы. Просто смотрел.
— Всё равно со стола слезь, — повторила она, но уже тише.
Кот моргнул и спрыгнул. Сам. Ушёл в комнату.
— Надо же, — сказал Кирилл.
— Что?
— Вас он слушается.
Она встала, одёрнула пальто.
— Плитку сделаю через две недели. Мастер обещал окно найти.
— Хорошо.
— И про неделю я не забыла.
— Я помню.
Она ушла. На этот раз — попрощалась. Коротко, не оборачиваясь. Но всё же.
Через десять дней позвонила Марина.
— Мам, я тут подумала. Ты вообще считала, сколько эта квартира тебе стоит? Не сколько ты получаешь, а сколько стоит?
— В каком смысле?
— В прямом. Налог, коммуналка, ремонты эти твои. Плюс нервы. Плюс ты туда ездишь каждую неделю, как на работу. Может, просто продать?
Надежда Петровна остановилась посреди коридора.
— Продать.
— Ну да. Деньги вложить, получать нормальный процент, и не надо ни с какими котами разбираться.
— Это мамина квартира.
— Мам. Бабушка умерла шесть лет назад.
— Я знаю, когда умерла твоя бабушка, Марина.
— Я просто говорю, что квартира — это актив. Ты к ней относишься как к реликвии.
Надежда Петровна долго молчала. Марина ждала — она умела ждать, эта черта от отца.
— Я подумаю, — сказала наконец.
Но думала она об этом уже давно. Просто не формулировала так прямо.
На следующий день она поехала к квартире — не предупредив. Постояла внизу, у подъезда. Смотрела на окна третьего этажа. В одном горел свет — Кирилл был дома. За стеклом двигалась тень.
Она позвонила в домофон.
— Надежда Петровна? — удивился он.
— Мне нужно поговорить.
Поднялась. Он открыл дверь — явно только что из душа, с полотенцем на плечах. Проспер сидел в коридоре и смотрел на неё с ожиданием.
— Я хочу продать квартиру, — сказала она сразу, без предисловий.
Кирилл не сказал ничего. Только чуть изменилось лицо — не испуг, что-то другое.
— Когда? — спросил он наконец.
— Я не знаю. Может, через месяц. Может, через три. Риэлтор сказал, рынок сейчас хороший.
— Понятно.
— Я дам тебе время найти другое жильё. Это справедливо.
— Да, справедливо.
Она ждала, что он будет возражать — торговаться, давить на жалость, что-нибудь. Но он просто стоял и смотрел на неё. Проспер встал, подошёл, ткнулся головой в её ногу.
— Это он так прощается? — спросила она.
— Нет. Он так здоровается.
Надежда Петровна наклонилась. Потрогала кота — осторожно, двумя пальцами. Он не убежал. Наоборот — надавил сильнее.
— Слушай, — сказал Кирилл. — Можно я скажу одну вещь?
— Говори.
— Вы сюда приходите каждую неделю. Не только за деньгами, я вижу. Вы здесь просто ходите, трогаете всё. Смотрите на стены. Как будто ищете что-то.
Она выпрямилась.
— Ты психолог теперь?
— Нет. Просто я сам так делал — после того, как отца похоронили. Ходил в его мастерскую и просто стоял там.
Тишина накрыла коридор. Плотная, тёплая тишина, в которой слышно было только дождь за окном и дыхание кота.
— Это мамины обои, — сказала она вдруг. — Вон те, в прихожей. Она их клеила сама. Я тогда была маленькая, стояла рядом и подавала ей полоски. Она пела что-то.
Кирилл молчал.
— Если продам — они исчезнут. Новые хозяева всё переклеят. Сразу.
— Да, — сказал он тихо. — Сразу.
Проспер лёг прямо на её ногу. Тяжёлый, тёплый, рыжий.
— Я не знаю, что делать, — призналась она. Первый раз за весь этот месяц — честно, без обёртки из строгости.
— Никто не знает, — ответил Кирилл. — Это нормально.
Квартиру она не продала.
Марина звонила ещё два раза. Надежда Петровна каждый раз говорила «я думаю» — и это была правда. Просто думала она теперь иначе.
Плитку починили. Мастер пришёл в субботу, Кирилл уехал на весь день, и Надежда Петровна была там одна — вернее, с Проспером, которого почему-то не взяли. Кот ходил за ней по квартире весь день. Она говорила с ним — коротко, по делу: осторожно, не мешай, куда полез.
Он слушался.
Когда Кирилл вернулся вечером, она ещё была там — сидела на кухне, пила чай из своей чашки, которую на этот раз помыла сама.
— Сделали? — спросил он.
— Сделали. Хорошо вышло.
— Я смотрел фото. Да, нормально.
Он поставил сумки, достал что-то в пакете.
— Вот. — Протянул ей. — Это вам.
Она развернула. Небольшая рамка с фотографией — старый дом, такие строили в шестидесятых. Похожий на этот.
— Где взял?
— На рынке. Я туда по воскресеньям хожу. Там всякий хлам продают, но иногда попадается что-то.
Надежда Петровна держала рамку и молчала.
— Не надо было, — сказала она наконец.
— Я знаю.
Проспер запрыгнул к ней на колени — без спроса, по-хозяйски. Она не согнала.
— Про неделю, — сказала она. — Я её отменяю.
Кирилл поднял глаза.
— Кот остаётся, — добавила она. — Но на диване — плед. Чтобы шерсть не на обивке.
— Договорились.
— И интернет. Реши с интернетом.
— Уже заказал нового провайдера. На следующей неделе придут.
Она встала. Аккуратно переложила кота — тот недовольно мявкнул, но смирился. Взяла рамку, сумку.
— Завтра риэлтору позвоню, — сказала она в дверях. — Скажу, что пока не готова.
Кирилл кивнул. Проспер сел рядом с ним и смотрел ей вслед — оба, молча.
Она закрыла дверь. Спустилась. Вышла на улицу — дождя уже не было, просто вечер, фонари, запах мокрого асфальта.
В руках была рамка с чужим домом, который почему-то казался знакомым.
Она шла к метро и думала: может, дело не в обоях.
Может, дело в том, что кто-то подаёт тебе полоски и стоит рядом.