«Твой новый муж нам не нравится, выгони его!» — Я молча достала документы и указала детям на калитку.
– Мам, короче, твой новый муж нам не нравится. Выгони его. Мы с Алиной посовещались и решили, что этот приживалка тут не нужен, он нам всю атмосферу портит.
Я как раз наливала крутой кипяткок в стеклянный френч-пресс. Рука дернулась. Горячая вода плеснула мимо, прямо на липкую пластиковую клеенку с узором из подсолнухов. Несколько обжигающих капель попали мне на босую ногу. Я тихо зашипела сквозь зубы, но тяжелый металлический чайник из рук не выпустила. Поставила его на деревянную подставку.
(Посовещались они. Здрасьте-приехали. В моем доме, за моим столом они решают, с кем мне спать).
Воздух на летней кухне был густым, тяжелым. Пахло перезревшими, гниющими яблоками, которые я с утра собирала в саду, и дымовой спиралью от комаров. Но этот привычный дачный дух намертво перебивался запахом Дениса. От сына несло какой-то химической, приторно-сладкой дыней — он без остановки тянул свой электронный испаритель, выпуская густые белые облака прямо над моей тарелкой с нарезанными помидорами. В углу, надрываясь, тарахтел старый холодильник «Саратов», вибрируя так, что звенели банки на крыше.
Мой тридцатилетний сын вальяжно развалился на деревянной скамье. На нем были белоснежные, ни разу не видевшие грязи кроссовки и шорты из какого-то модного бутика. Рядом сидела его жена, моя невестка Алина. Она брезгливо ковыряла вилкой салат, не отрывая взгляда от экрана телефона. Ее длинные, нарощенные ногти ядовито-розового цвета ритмично постукивали по пластиковому чехлу. Дзинь. Дзинь.
Я взяла серую, влажную тряпку и начала вытирать лужу кипятка со стола. Тряпка противно заскрипела по клеенке.
– В смысле выгони? – мой голос прозвучал глухо. Я не смотрела на них, продолжая тереть одно и то же место.
– В прямом, мам, – Алина наконец оторвалась от телефона и посмотрела на меня своим фирменным, снисходительным взглядом. – Ну ты реально не видишь? Твой Миша — классический альфонс. Приперся на всё готовое. Дача у тебя двухэтажная, трешка в городе. А у него что? Старая «Нива» и пенсия по инвалидности? Мы переживаем за твое имущество. И за наше наследство, если уж начистоту.
Я бросила тряпку в раковину. Она шлепнулась с мокрым, чавкающим звуком. Поясницу привычно стянуло тупой, ноющей болью — я сегодня с пяти утра полола грядки, пока эти двое спали до полудня.
Наследство. Какое мерзкое, липкое слово в устах живых, здоровых лбов, сидящих напротив живой матери.
Эта дача не упала мне с неба. Пятнадцать лет назад мой первый муж, их отец, умер от обширного инфаркта. Он не оставил мне ничего, кроме кучи долгов по кредиткам и этого заболоченного участка с недостроенным, гниющим срубом. Денису тогда было пятнадцать. Я работала старшей медсестрой в хирургии, брала по восемь ночных дежурств в месяц. А по выходным ездила мыть полы в частную стоматологию. Я помню этот въедливый запах хлорки, который сожрал кожу на моих руках так, что до сих пор ни один крем не спасает. Я помню, как таскала на себе мешки с цементом от автобусной остановки, потому что денег на доставку не было. Я ходила в одном зимнем пальто семь лет, зашивая протертые карманы суровыми нитками.
Я отказывала себе в нормальной еде, в лечении зубов, в отпусках. Всё ради того, чтобы Денис поступил в институт на платное. Всё ради того, чтобы оплатить им с Алиной пышную свадьбу с лимузином, потому что «мам, перед людьми стыдно». Они выпили из меня все соки, привыкли, что я — безотказная тягловая лошадь. А когда год назад в моей жизни появился Миша — тихий, рукастый мужик, который впервые за пятнадцать лет подал мне пальто и сам починил кран — они напряглись.
– Миша починил крышу на веранде, которая текла три года, – я оперлась руками о стол, глядя прямо в сытые глаза сына. – Миша поставил новый забор. А вы за пять лет даже траву ни разу не покосили. Вы приезжаете сюда только жрать шашлыки и спать на чистом.
Денис громко, театрально вздохнул и закатил глаза.
– Ой, мам, не начинай эту свою песню про тяжелую долю! – он выпустил очередное облако дынного дыма. – Наняли бы таджиков, делов-то. Мы работаем, мы устаем в городе. А этот твой... плотник... он просто втирается в доверие. Сегодня он забор ставит, а завтра ты на него дарственную перепишешь. Ты женщина в возрасте, у тебя уже критическое мышление хромает, уши развесила на комплименты. Мы тебя спасаем, вообще-то.
– Спасаете? – я усмехнулась. Губы стянуло так, словно они потрескались на морозе. – От человека, который мне утром кофе варит и ноги массирует, когда у меня суставы крутит на погоду?
– Мам, это пыль в глаза! – Алина хлопнула ладонью по столу. Чашки жалобно звякнули. – Ты всегда думала только о себе! Мы к тебе приехали на выходные, хотели семьей побыть, а тут чужой мужик в трусах по участку ходит. Нам некомфортно. Короче. Либо он сегодня собирает свои манатки и валит в свою деревню, либо мы сюда больше ни ногой.
Я молчала. Слушала, как гудит холодильник.
– И внука ты не увидишь, – добавила Алина, прищурившись. Это был ее коронный удар. – Я своего Темика не пущу в дом к чужому мужику. Мало ли что у него на уме, сейчас столько извращенцев. Будешь сидеть тут одна со своим хахалем.
Внутри меня что-то надломилось. Тонкая, натянутая до предела струна, на которой держалось мое терпение последние годы, лопнула с глухим, физически ощутимым звоном. Они били по самому больному. Они использовали моего единственного внука как разменную монету, как дубину, чтобы выбить из меня послушание.
Денис увидел, что я замолчала, и решил добить. Он наклонился вперед, опершись локтями на стол.
– Мам, давай без драм. Если ты совсем в неадекват уйдешь со своим Мишей, мы с Алиной тут проконсультировались с юристом. Мы можем и через суд доказать, что ты не в себе. Возраст, стрессы, сама понимаешь. Назначим опеку. Нам проблемы с разделом долей не нужны, когда этот хмырь решит кусок откусить. Тебе лечиться надо, если ты не понимаешь очевидных вещей.
Он сказал это спокойно. С заботливой интонацией любящего сына.
Я не стала кричать. Я не стала плакать. У меня просто пересохло в горле до такой степени, что захотелось кашлять. Я медленно вытерла руки о фартук.
Они не просто обнаглели. Они перешли черту, за которой заканчивается семья и начинается война на уничтожение. Мой собственный сын сидел на моей кухне и угрожал мне психиатрической больницей ради квадратных метров.
Я развернулась и пошла в дом. Деревянные половицы скрипели под моими старыми резиновыми шлепанцами. Я зашла в свою спальню. Открыла нижний ящик старого советского комода. Там пахло лавандовым мылом и старой бумагой. Я отодвинула стопку чистого постельного белья и достала толстую синюю пластиковую папку.
Мои руки не дрожали. Я действовала четко и механически, как робот.
Я вернулась на летнюю кухню. Денис что-то увлеченно показывал Алине в телефоне, они тихо смеялись.
Я бросила синюю папку прямо на середину стола. Пластик громко, хлестко ударился о клеенку, едва не задев тарелку с помидорами.
Смех оборвался. Денис вздрогнул и недовольно посмотрел на меня.
– Че это? – он брезгливо ткнул папку пальцем.
– Открывай, – мой голос был тихим, ровным и холодным, как лед.
Денис хмыкнул, откинул пластиковую обложку. Алина вытянула шею, заглядывая ему через плечо.
На самом верху лежал плотный белый лист с синей печатью.
– Читай вслух, спасатель, – я скрестила руки на груди.
Денис начал читать. Его глаза забегали по строчкам. Сначала быстро, потом все медленнее. Краска начала стремительно отливать от его лица, оставляя кожу землисто-серой. Он судорожно сглотнул, кадык на его шее дернулся.
– Свидетельство о государственной регистрации права... – пробормотал он. – Собственник... Вера Николаевна... Доля в праве: сто процентов.
– Переворачивай страницу, – скомандовала я.
Он послушно, дрожащими пальцами перевернул лист. Там лежала копия завещания.
– А это, Дениска, моя последняя воля, оформленная у нотариуса три месяца назад. Я завещала эту дачу и городскую квартиру детскому реабилитационному центру. Все до последней табуретки.
Алина ахнула. Она выхватила бумагу из рук мужа, ее нарощенные ресницы захлопали с бешеной скоростью.
– Вы... вы в своем уме?! – взвизгнула она, переходя на ультразвук. – Какому центру?! А мы?! А Темик?! Это же наше наследство! Вы не имеете права!
Я оперлась кулаками о стол и нависла над ними.
– Послушайте меня внимательно, вы оба, – я чеканила каждое слово, наслаждаясь тем, как в их глазах плещется первобытный, животный страх потерять халяву. – Вы здесь никто. Вы тут даже не прописаны. Я пахала двадцать лет, чтобы построить этот дом. Я жрала пустые макароны, чтобы ты, Денис, ходил с новым айфоном. А теперь вы приезжаете сюда жрать мои шашлыки, спать на моих простынях и угрожать мне дуркой?
– Мамочка, ну мы же из лучших побуждений! – голос Дениса дал петуха. Наглость слетела с него, как шелуха с луковицы. Тихоня-манипулятор моментально превратился в испуганного мальчика. – Мы же семья! Ну ляпнул сгоряча про суд, ну прости! Бес попутал!
– Семья не делит шкуру неубитого медведя, Денис, – я выпрямилась. – И семья не шантажирует мать единственным внуком.
Я забрала папку со стола.
– У вас есть ровно десять минут. Собирайте свои вещи.
– В смысле? – Денис попытался вскочить, но ноги его плохо держали. – Ты родного сына на улицу гонишь из-за какого-то мужика?!
– Я гоню из своего дома двух паразитов, которые выпили из меня всю кровь, – я смотрела на него без капли жалости. – И чтобы духу вашего здесь не было. А если еще раз услышу слово «наследство» или угрозы про суд — я завтра же перепишу всё на Мишу. Просто назло вам. Время пошло.
Я развернулась и вышла в сад.
Через открытые окна было слышно, как они мечутся по второму этажу. Алина громко рыдала, хлопала дверцами шкафа и материла Дениса за то, что он «не смог нормально заткнуть свою сумасшедшую мамашу». Денис огрызался в ответ.
Я стояла у грядки с пионами и смотрела, как они тащат свои сумки по дорожке. Денис пыхтел, волоча огромный чемодан. Алина несла пакет из какого-то дорогого бутика. Вдруг тонкая бумажная ручка пакета не выдержала и с треском порвалась. Пакет упал на гравий, из него прямо в дорожную пыль вывалились грязные носки Дениса, пустые пачки от сигарет и Алинин дорогой крем для лица.
Денис грязно выругался, сел на корточки и начал судорожно запихивать грязные носки в карманы своих модных шорт. Это было так жалко и унизительно, что я даже не испытала злорадства. Просто брезгливость.
Они подошли к калитке. Денис обернулся. Его лицо было красным, перекошенным от злости.
– Ты еще пожалеешь! – выплюнул он, стоя у своей машины. – Останешься одна, приползешь на коленях! Никто тебе стакан воды не подаст!
Я ничего не ответила. Я просто подошла к калитке и с силой захлопнула тяжелую железную дверь прямо перед его лицом.
Металлический засов лязгнул, входя в паз. Я задвинула щеколду на два оборота.
За забором взревел мотор. Завизжали шины по гравию, и машина рванула по поселковой дороге, оставляя после себя облако серой пыли.
Я прислонилась спиной к прохладному металлу забора. Закрыла глаза.
Мои плечи, напряженные как стальные тросы весь последний час, медленно, тяжело опустились. Напряжение уходило из позвоночника, стекая по ногам в землю. В ушах перестала пульсировать кровь.
Над дачей повисла абсолютная, звенящая тишина. Только где-то в ветвях яблони чирикнула птица. Запах дынного вейпа окончательно выветрился, уступив место аромату нагретой сосны и свежей травы.
Скрипнула задняя калитка, ведущая в лес. На участок зашел Миша. В руках он держал плетеное лукошко, полное свежих, крепких подберезовиков. От него пахло лесом, грибами и средством от комаров. Он посмотрел на пустую парковку перед домом, потом на меня.
– Уехали? – тихо спросил он, ставя лукошко на крыльцо.
– Уехали, Миш, – я выдохнула. – Иди руки мой. Я сейчас картошку поставлю варить.
Я вернулась на летнюю кухню. Собрала грязные тарелки, выбросила недоеденный салат в мусорное ведро. Налила себе в кружку горячего, крепкого чая с мятой.
Я села за чистый стол. Сделала большой глоток. Горячая жидкость обожгла горло, смывая остатки горечи и адреналина.
Завтра мне нужно будет позвонить нотариусу. Переписать завещание я всегда успею, но проконсультироваться стоит. Надо переклеить обои в гостевой комнате, от них разит Алиными духами так, что меня тошнит.
Будет тяжело без внука. Очень тяжело. Но я и не такое тянула. Я выжила в девяностые, я построила этот дом, я вытяну себя и сейчас.
Лучше быть одной с хорошим человеком, чем позволять крысам, которых ты сама родила, жрать тебя заживо.
Холодильник в углу снова затарахтел, напевая свою монотонную, успокаивающую песню.