Оля медленно сползла по стенке шкафа, держась за затылок. В ушах звенело. Краем глаза она видела, как Серёжа отошёл к окну — спокойно, будто ничего не случилось, будто не он только что толкнул её так, что она едва не потеряла сознание.
— Встань, — сказал он, не оборачиваясь. — Хватит изображать из себя жертву.
Она встала. Ноги дрожали, но она встала — потому что знала: если будет сидеть на полу, будет хуже. Лежачих бьют. Это она усвоила ещё три года назад, когда они только переехали в эту квартиру и он впервые схватил её за волосы — «случайно», «не рассчитал», «ты сама довела».
— Я просто сказала, что устала, — произнесла она тихо.
— Ты сказала, что я ничего не делаю. — Он наконец повернулся. — Это разные вещи, Оля.
— Я не говорила, что ты ничего не делаешь.
— Я слышал своими ушами.
Она замолчала. Спорить было бесполезно. Он всегда слышал то, чего она не говорила, и никогда — то, что говорила на самом деле. За пять лет брака она научилась этому простому правилу: то, что происходит в его голове, важнее того, что происходит в реальности.
Серёжа подошёл к холодильнику, достал пиво, открыл о край столешницы — она каждый раз вздрагивала от этого звука — и сел на диван.
— Ужин готов? — спросил он.
— Ещё нет.
— Ты пришла в шесть.
— Я знаю.
— Сейчас восемь.
— Я знаю, Серёжа.
— И что ты делала два часа?
Она смотрела на него и думала: что я делала два часа. Убирала. Стирала. Разбирала его вещи, которые он бросил прямо у входа — куртку, сумку, ботинки носками врозь. Звонила его маме, потому что у той был день рождения и он забыл, а она не хотела, чтобы свекровь обиделась. Проверяла у Димки уроки. Купала Димку. Укладывала Димку, потому что тот не хотел спать и просил папу, а папа сидел и смотрел футбол.
— Занималась Димкой, — сказала она.
— Одно другому не мешает.
— Не мешает, — согласилась она.
Проще было соглашаться. Проще было молчать и соглашаться, потому что каждое слово против могло стать поводом. А поводов она старалась не давать — хотя давно поняла, что если ему нужен повод, он найдёт его в чём угодно. В интонации. В паузе. В том, как она посмотрела.
Она включила конфорку. Достала сковороду.
— Мясо есть? — спросил он из комнаты.
— Есть курица.
— Я не хочу курицу.
— Больше ничего нет.
Тишина. Она слышала, как он ставит бутылку на журнальный столик — то самое стеклянное «тук», от которого у неё сжимался желудок. Не потому что громко. Потому что она всегда ждала, что будет следующим.
— Ты вообще в магазин ходишь? — крикнул он.
— Хожу. Вчера была. Ты сам сказал, что не хочешь свинину — у тебя давление.
— Я сказал не покупать жирную свинину. Это не значит вообще без мяса.
— Хорошо. Завтра куплю.
— Отлично. А сегодня что?
— Сегодня курица.
Она слышала, как он встаёт. Слышала шаги. Считала их автоматически — раньше не считала, а теперь считала, потому что по количеству шагов можно было примерно понять настроение. Тяжёлые, медленные — это одно. Быстрые, лёгкие — это другое, иногда даже хорошее.
Сейчас были тяжёлые.
Он вошёл на кухню и встал у неё за спиной.
— Ты нарочно, что ли? — спросил он.
— Что нарочно?
— Всё делаешь наоборот.
Она молчала и резала лук. Резала мелко, аккуратно, смотрела на доску.
— Я с тобой разговариваю, — сказал он.
— Я слышу тебя, Серёжа.
— Смотри на меня, когда я говорю.
Она подняла глаза. Он стоял близко — слишком близко. Она чувствовала запах пива и одеколона, который когда-то казался ей красивым.
— Я спросил: ты нарочно всё делаешь не так?
— Нет. Я стараюсь.
— Стараешься. — Он усмехнулся. — Это называется стараться — два часа на одного ребёнка, и в итоге ни ужина, ни нормального магазина.
— Серёжа, я работаю полный день. Ты тоже работаешь полный день. Я понимаю, что ты устал—
— Не надо мне объяснять, что я чувствую.
— Я не объясняю. Я говорю, что мы оба устаём, и—
— Ты устаёшь от чего? — Голос стал тише, и это было плохим знаком. Тихий голос был хуже громкого. — Сидишь в своём офисе, бумажки перекладываешь. Я на объекте стою по десять часов.
— Я знаю, что ты стоишь на объекте.
— Тогда не рассказывай мне про усталость.
— Хорошо, — сказала она. — Хорошо, Серёжа.
Она снова опустила взгляд на доску. Рука у неё чуть дрожала — она это видела, но ничего не могла поделать. Главное — не показать, что он это замечает.
— Что «хорошо»? — спросил он. — Что значит «хорошо»?
— Ничего. Просто хорошо.
— Ты меня передразниваешь?
— Нет.
— Тогда скажи нормально.
Она сделала вдох. Медленный, незаметный.
— Я поняла, что ты говоришь. Ты устал. Я постараюсь успевать больше.
Пауза.
— Вот так бы сразу, — сказал он и вышел.
Она выдохнула. Положила нож на доску. Закрыла глаза на три секунды — ровно столько, сколько могла себе позволить.
Потом начала жарить курицу.
Ночью она лежала и смотрела в потолок. Рядом спал Серёжа — ровно, спокойно, как будто весь вечер ничего особенного не было. И правда — с его точки зрения, наверное, ничего особенного. Обычный вечер. Поговорили. Поужинали. Он смотрел телевизор, она мыла посуду. Всё как всегда.
Она потрогала затылок. Шишки не было, но место было больное. Она чуть надавила пальцем и поморщилась.
В соседней комнате спал Димка. Шести лет. Светлые волосы, как у неё. Нос — Серёжин. Когда Димка злился, он складывал губы точно так же, как отец, и Оля каждый раз чувствовала от этого что-то странное — не страх, не нежность, а что-то посередине, чему она не знала названия.
Она повернулась на бок.
Надо было позвонить Маше. Маша звонила уже третий раз за эту неделю — «ты как, всё нормально?» — и Оля каждый раз говорила «нормально, просто замоталась». Маша не верила. Оля видела это по её голосу, по паузам, по тому, как подруга не перебивала и не торопила, словно давала место для правды.
Но что она скажет Маше? Что он её толкнул? Маша скажет «уходи». А куда уходить — к маме в однушку в Уралмаше, с Димкой, с его игрушками, с его садиком в другом конце города? Квартира — его. Серёжина. Записана на него ещё до свадьбы. Машина — его. Деньги — её зарплата двадцать восемь тысяч, и он прекрасно знал эту цифру, и она прекрасно знала, что он её знает.
Она закрыла глаза.
Он не всегда был таким. Это правда, не самообман — он правда не всегда был таким. Первые два года он был другим. Или она плохо видела. Или он хорошо скрывал. Или и то и другое сразу.
Она помнила, как он приехал к ней на работу с букетом — просто так, в обычный вторник, — и все девочки в офисе смотрели с завистью. Помнила, как он не спал с ней ночь, когда у неё была температура сорок. Как смешил Димку, строя рожи из-за её спины во время кормления.
Это тоже был он.
Какой из них настоящий?
Утром Серёжа встал в хорошем настроении. Это случалось — иногда ночь всё обнуляла, и он выходил на кухню без тяжести в глазах, говорил нормально, даже улыбался.
— Яичница есть? — спросил он.
— Сейчас сделаю.
— Ты уже встала? — Он посмотрел на часы. — Рано что-то.
— Димку надо собирать.
— А, ну да. — Он сел, взял телефон. — Сегодня задержусь, наверное. Объект сдаём.
— Хорошо.
— Ты не жди с ужином.
— Хорошо, Серёжа.
Он поднял взгляд от телефона.
— Чего ты всё «хорошо» да «хорошо»?
— А что мне говорить?
— Ну, поговори хоть что-нибудь. — Он усмехнулся, почти добродушно. — Как на работе, что нового.
Она смотрела на него — на это знакомое лицо, эти руки, которые вчера её толкнули, а сейчас листали новости в телефоне. Она думала: что нового. Что нового у меня.
— Нас переводят в другой отдел, — сказала она. — Со следующего месяца.
— Это хорошо или плохо?
— Не знаю ещё. Говорят, зарплата чуть выше.
— Вот и хорошо, — сказал он и снова уставился в телефон.
Она положила перед ним яичницу. Он не посмотрел. Ел и листал — привычно, автоматически.
— Серёж, — сказала она.
— М?
— Вчера ты меня толкнул.
Пауза. Он поднял глаза.
— Что?
— Вчера вечером. Я отлетела к шкафу.
— Ты споткнулась.
— Нет.
Он смотрел на неё — ровно, без злости, почти спокойно. Это было страшнее злости.
— Оля, — сказал он медленно, — ты что, серьёзно сейчас?
— Да.
— Я тебя не толкал. Я мимо проходил, ты дёрнулась.
— Серёжа—
— Я разговаривал с тобой, — перебил он, и голос стал на полтона ниже, — ты начала орать, я просто жест сделал. Ты сама—
— Я не орала.
— Не перебивай меня.
Тишина.
Из коридора донёсся топот — Димка встал. Она слышала, как он шлёпает по полу в своих носках с мишками, как скрипит дверь туалета.
— Ладно, — сказала она.
— Что «ладно»?
— Ничего. Прости.
Он посмотрел на неё ещё секунду, потом кивнул и снова взял телефон.
Она пошла поднимать Димку.
В обеденный перерыв она сидела в кофейне напротив работы и смотрела в окно. Маша позвонила сама — как будто чувствовала.
— Ну как ты?
— Нормально.
— Оля.
— Что?
— Ты когда последний раз говорила «нормально» и это было правдой?
Она засмеялась — неожиданно для себя самой, коротко.
— Я не помню.
— Расскажи.
— Маш, тут не по телефону.
— Тогда встретимся сегодня. После работы. Я приеду, куда скажешь.
— Серёжа будет поздно. Мне надо Димку забрать.
— Я и с Димкой посижу. Он меня любит. Мы пойдём гулять, купим ему что-нибудь, а ты мне всё расскажешь.
Оля смотрела в окно. На улице была весна — такая неуверенная, мартовская, когда солнце есть, а тепла ещё нет. Женщина с коляской переходила дорогу. Мужчина кормил голубей. Всё обычное, всё чужое.
— Хорошо, — сказала она.
И это «хорошо» было другим.
Маша пришла в половине седьмого. Димка сразу повис на ней, требуя мороженого, и она торжественно пообещала. Они вышли во двор — Оля с кофе из дома, Маша рядом, Димка носился по детской площадке.
— Говори, — сказала Маша.
— С чего начать.
— С начала. Или с конца. Как хочешь.
Оля смотрела на Димку. Он залез на горку, съехал, снова залез.
— Вчера он меня толкнул, — сказала она. — Я ударилась об угол шкафа.
Маша не охнула, не перебила. Просто слушала.
— Это не первый раз?
— Нет.
— Сильно?
— Шишки нет. Просто больно. — Оля помолчала. — Мне кажется, я уже привыкла измерять — шишка или нет. Синяк или нет. Как будто если нет синяка, то и не считается.
— Считается, — сказала Маша тихо.
— Я знаю.
— Нет. — Маша повернулась к ней. — Ты говоришь «я знаю», но ты не знаешь. Иначе бы мы не разговаривали об этом как о чём-то обычном. «Он меня толкнул, шишки нет». Оля. Это не норма.
— Я понимаю.
— Что ты понимаешь? Ты три года мне говоришь «всё нормально». Три года. Я считала.
Димка соскочил с горки и побежал к ним.
— Мам, мороженое!
— Сейчас, зайка. — Она потрепала его по голове. — Иди ещё покатайся.
— Ну мааам.
— Димочка, пять минут, — сказала Маша. — Потом идём.
Димка понял, что взрослые говорят о чём-то важном, и убежал — дети это чувствуют.
— Мне некуда идти, — сказала Оля.
— Ко мне.
— У тебя однушка.
— Диван раскладывается. Я уже думала об этом, между прочим.
— Ты думала?
— Я три года думала, пока ты говорила «всё нормально». — Маша взяла её за руку. — Оль. Ты слышишь меня? Мне не сложно. Я хочу, чтобы ты была в безопасности. И Димка.
Оля смотрела на сына. Он снова залез на горку. Смеялся что-то сам себе — дети умеют смеяться просто так, ни от чего.
— Он ведь видит, — сказала она тихо. — Димка. Он маленький, но он видит.
— Да, — сказала Маша. — Видит.
— Я боюсь, что он... что это станет для него нормой. Что он вырастет и будет думать, что так и надо.
— Тогда тем более.
Оля кивнула. Медленно, как будто что-то внутри сдвинулось с места — что-то, что стояло на одном месте очень долго.
— Дай мне подумать, — сказала она.
— Думай. Я никуда не тороплюсь. — Маша сжала её руку. — Но думай быстро. Хорошо?
— Хорошо, — сказала Оля.
И в этот раз она сама услышала разницу.
Вечером, укладывая Димку, она слушала, как он рассказывает про горку и мороженое и тётю Машу, которая «такая смешная, мам, она носом хрюкала». Она улыбалась и убирала с его лба волосы, тонкие и мягкие, как у неё в детстве.
— Мам, — сказал он.
— М?
— А папа придёт ночью?
— Поздно придёт. Ты спать будешь.
— А он меня поцелует?
— Поцелует, — сказала она.
Димка закрыл глаза. Засыпал он быстро — как все дети, которые набегались.
Она сидела рядом ещё несколько минут. Смотрела на него.
Потом встала, вышла в коридор и взяла телефон.
Написала Маше: Я думаю.
Маша ответила сразу: Я здесь.
Оля положила телефон на тумбочку. Посмотрела на дверь спальни. На шкаф в коридоре — угол полки, об который она вчера чуть не разбила голову.
Потом пошла на кухню, поставила чайник.
И впервые за долгое время — думала не о том, как сделать так, чтобы он не злился. А о том, что будет дальше. О том, каким может быть утро, в котором она не считает шаги.
Чайник закипел. Она налила кружку.
Подождала.
Думала.
————————
⬇️ ПРОДОЛЖЕНИЕ