Я помню это как сон. Но нет — это кусок жизни, который врезался в подкорку и теперь прокручивается на повторе каждую бессонную ночь.
Осень. Лужи. Мы опаздываем в садик. Дима топает своими короткими ножками, я тащу его за руку, а во второй у меня рюкзак с бананом и сменкой. Он висит на мне, как обезьянка, и вдруг начинает орать на всю улицу:
— Папа! Папа, смотри! Ботики! Мы ботики забыли!
Я смотрю вниз. А он в носках. А на улице уже холодрыга, и лужи ледяные. Я в спешке забыл его обуть. И он не плачет, что ноги мёрзнут, показывает пальцем вниз и кричит: «Ботики!».
Я тогда чуть не прослезился прямо посреди дороги. От умиления. От того, что мы с ним одна команда, два дурака, которые профукали обувь. Я чмокнул его в макушку, пахнущую детским шампунем, и сказал:
— Ничего, сын. Сейчас всё исправим. Папа согреет.
Он засмеялся, обхватил меня за шею своими липкими от чупа-чупса руками, и мы вернулись домой. Я чувствовал его сердцебиение. Оно стучало в такт моему.
А потом я проснулся.
В комнате темно. Рядом спит Лена, моя нынешняя жена. В кроватке посапывает наш общий, маленький Егорка. Я смотрю в потолок и понимаю, что в груди дыра. И в этой дыре — те самые ботики. И тот смех. И тепло его рук.
Я встаю, иду на кухню, курю в форточку, хотя Лена просила не травить квартиру. Смотрю на ночной Минск за окном и думаю: где он сейчас? Спит? Или тоже не спит? И вспоминает ли он те ботики?
Или для него я уже просто чужой дядька, который испарился из жизни?
В молодости ощущалось, что жизнь кажется вечностью — она только начинается, и ты уверен, что у руля стоишь ты.
Мы с Танькой познакомились в 2009-м на дискаче в ДК. Я припёрся с пацанами, уже поддатый, в расстегнутой рубашке — хотел выглядеть мачо. Она стояла у колонки с подружками, мелкая, смешливая, с двумя хвостиками на голове. В белом топике и джинсах, которые тогда были писком моды.
Я подошёл, оперся рукой о колонку и сказал:
— Девушка, вы танцевать-то будете или так и будете стенку подпирать?
Она посмотрела на меня снизу вверх, скривила губы:
— А ты что, главный танцор на районе?
— Я главный по жизни, — ляпнул я первое, что в голову пришло.
Она засмеялась. Заразительно так, взахлеб. Подружки захихикали. А я понял: моя.
Ни о какой семье мы тогда не думали. Встречались, расходились, мирились. Обычная карусель. Я учился в институте на инженера — тупо потому что батя сказал: «Высшее образование должно быть». Она училась в колледже на парикмахера. Жизнь казалась простой и понятной: тусовки, пиво в стекляшке за гастрономом, секс в общаге и иногда на съёмной квартире.
В апреле она позвонила и сказала: «Приезжай, поговорить надо». Я сразу понял. Не знаю, как, но понял.
Мы сидели на лавочке возле её дома. Она молчала дольше обычного, крутила в руках серёжку, снятую с уха.
— Ты чё, Тань? Колись давай.
— Андрюх, я, кажется, влипла.
— В смысле?
— Задержка. Две недели. Я тест сделала.
Помню, как земля ушла из-под ног. Но не так, как сейчас уходит, а по-другому. С испугом, но с каким-то дурацким юношеским куражом. Я даже обрадовался сначала. Ну, типа, я мужик, я могу.
— Ты чего хочешь? — спросил я, хотя ответ знал.
— Не знаю... — Она шмыгнула носом. — Таблетку выпью. Говорят, на раннем сроке нормально всё проходит.
— Таблетку? — переспросил я.
— Ну да. Подумаешь. У Светки так было, она через неделю уже прыгала.
Я тогда задумался. На секунду. Представил: таблетка. И всё. Нет проблем. Разошлись, как в море корабли.
— Ну, давай, — сказал я. — Как знаешь.
Она кивнула, и мы пошли пить пиво, как ни в чём не бывало.
Но той же ночью я не спал. Ворочался на кровати в общаге. Было чувство, что если я сейчас соглашусь на «таблетку», то потом, через двадцать лет, я стану тем мужиком, который пьёт в «рюмочной» и говорит: «А мог бы сына на футбол водить».
Я представил, как мне будет сорок, я буду один, и некому будет даже пива принести. Представил, как мать спрашивает: «А когда ты мне внуков подаришь?». И понял: надо решать.
Я позвонил ей утром. Она трубку долго не брала.
— Алло? — сонный голос.
— Тань, я надумал. Поженимся. Институт брошу, пойду работать. Не парься.
— Ты серьёзно? — Она аж проснулась.
— Абсолютно.
Тишина в трубке. Потом:
— А не пожалеешь?
— Тань, я если чего решил, то рублю с плеча. Давай кольца покупать?
Она заплакала. Сказала: «Я тебя люблю, Андрюха». А я подумал: «Ну, вот и всё. Теперь я взрослый».
И вот день родов. Я курил на крыльце роддома с такими же очумелыми мужиками. Один всё причитал: «А если не я? А если рыжий родится? А я брюнет». Другой его успокаивал: «Не ссы ты, достал уже».
Я не причитал. Я просто боялся. До дрожи в коленях.
Когда вышла медсестра и крикнула: «Андрей, у вас сын, три восемьсот, здоров!», я чуть не рухнул. Мужики за спиной захлопали. Я рванул в палату с цветами и шампанским, которое тут же отобрали.
В палате Танька лежала бледная, но счастливая. А рядом, в прозрачной кювете, лежало он. Сморщенный, красный, с кулачками.
— Хочешь подержать? — спросила Таня.
Я кивнул. Медсестра поднесла мне этот сверток. И когда я взял его на руки, я впервые в жизни почувствовал, что такое страх. Не за себя. За это сопящее существо. За эти крошечные пальцы. За этот нежный родничок на голове.
— Сын, — сказал я шёпотом. И он открыл глаза. Мутные, младенческие. Посмотрел на меня. И я пропал.
Дальше была жизнь. Не моя — наша.
Я реально вкалывал. Бросил институт к чертям — какой инженер, когда кормить надо? Крутил гайки в автосервисе на окраине. Руки вечно в масле, спина гудела к вечеру. Но я не жаловался. Деньги копеечные, но я тащил домой всё. Диме — игрушки, погремушки, потом радиоуправляемую машину, потом конструктор. Таньке — цветы просто так, шоколадки, духи не дорогие, но от души.
Помню, возвращался с работы, уставший как собака. Дима, уже бежал в коридор, кричал: «Папа пришёл!». Залезал ко мне на руки, обнимал за шею, пахло от него супом и молоком. Я забывал про усталость, про грязь, про то, что завтра опять вставать в шесть. Сидел с ним, читал книжки, строил башни из кубиков.
Танька смотрела на нас, улыбалась. А я думал: «Вот оно, счастье. Обычное, простое. Но оно есть».
Первые года три было хорошо. Потом началось.
Я заметил не сразу. Работа, заботы, пеленки, садик. Когда замечать? Но друзья стали намекать.
— Слышь, Андрюха, — начал как-то Колян, с которым мы в сервисе работали. — А твоя где вечерами?
— Дома, с Димкой. А чё?
— Да так... Видел я её вчера на районе. С каким-то хмырем в машине сидела.
Я тогда взвился. Наорал на Коляна: «Не твоё дело, закрой варежку!». Он отстал. Но червячок засел.
Через месяц — Вова, друг детства. Мы сидели в гараже, пили пиво после смены. Вова всегда был прямолинейным, резал правду-матку без стеснения.
— Слышь, — начал он, глядя в стену, где висели старые покрышки. — Я тебе скажу, но ты не злись.
— Ну?
— Таньку твою видели. С каким-то ментом из ГАИ. Не один раз. Ещё до вашей свадьбы, говорят, крутила.
У меня внутри похолодело. Я вспомнил наш разговор на лавочке. Про «таблетку». Про то, как она сказала «давай», и как легко я согласился. Про то, что до свадьбы мы жили в разных районах, и я не знал, с кем она тусуется.
— Вов, ты это серьёзно?
— Андрюх, я б тебе херню не стал говорить. Ты мой друг. Но посмотри на Димку. Он на тебя похож? Вот ты скажи, глядя в зеркало — похож?
Я не ответил. Я вспомнил, как сам однажды смотрел на сына и думал: «А почему глаза не мои? Почему волосы русые, а у меня тёмные? Почему нос другой?».
Был тот случай, на кухне. Мы сидели втроём, я резал хлеб, Дима рисовал за столом. Я посмотрел на него и обомлел. Просто остановился взглядом. Русые волосы, серые глаза, овал лица. Ни одной моей черты. Совсем.
— Тань, — говорю как бы невзначай. — А Димка на меня вообще не похож, тебе не кажется?
— Чего-чего? — Она аж ложку уронила в суп. — Ты охренел? Зато он вылитый твой дед! Ты что несёшь?!
Это был такой скандал, с битьем посуды и моим уходом к маме на два дня, что я зарекся даже думать об этом. Проще было поверить, что я параноик. Что у меня крыша едет от усталости. Что я сам себе проблемы выдумываю.
Я вернулся, извинился. Танька «простила». Жизнь продолжилась. Но осадок остался.
Развод случился в 2017-м. Я накрыл её с этим гаишником.
Она сказала, что поедет к подруге на дачу, шашлыки. А я не поверил. Почему-то именно в тот день не поверил. Сел в машину и поехал за ней. Она выехала за город, свернула за лесополосу и заехала в какой-то посёлок. Я остановился метрах в трёхста, заглушил двигатель. Пошёл пешком.
Машина стояла на поляне. «Лада-Приора», синяя, его машина. Я подошёл ближе. В салоне я увидел её силуэт — она сидела сверху, знакомая кофта, знакомые волосы и они жадно так целовались.
Я постоял минуту. Потом плюнул под ноги, развернулся и ушёл. Не стал стучать в стекло. Не стал бить морду. Просто ушёл. Потому что понял: это конец.
Димка тогда был у бабушки. Хорошо.
Я приехал домой, собрал вещи в один пакет. Забрал только свои шмотки, документы и пару фоток, где мы с Димкой. Оставил ключи на столе. Уехал к матери.
Танька звонила, орала в трубку: «Ты куда пропал? Ты что удумал?». Я сказал: «Всё, Тань. Я в курсе. Подаю на развод». Она замолчала. Потом сказала: «Ну и вали. Димку я тебе не отдам». Я ответил: «Димка мой. Я за него драться буду». И бросил трубку.
Драться я не стал. Развели нас быстро, без споров. Имущества общего нет — квартира съемная, да старенькая «шестерка». Алименты я платил исправно. Каждый месяц, как часы. Переводил на карту. Даже больше, чем по суду. Потому что это мой пацан. Ну, как мой...
Вова наседал.
— Андрюх, ты дурак, что ли? Ты ей бабло шлёшь? Ты чё, забыл, как она тебя рогами украсила?
— Вов, Димка тут при чём? Он не виноват.
— А если он не твой?
— Заткнись, — рычал я. — Не смей так говорить.
Но он говорил. Каждый раз, как мы встречались.
— Да посмотри ты на него нормально! У тебя нос с горбинкой, у него курносый. У тебя глаза карие, у него серые. У тебя подбородок тяжелый, у него — детский, но форма другая. Не обманывай себя! Иди сделай ДНК, чтоб башку себе не морочить.
Долго я крепился. Полгода после развода. А потом набрал номер судмедэкспертизы. Позвонил, записался. Сообщил Таньке. Она удивилась, но согласилась. Сказала: «Делай, если тебе так спокойней будет. Я знаю, что ты отец».
Восьмое сентября 2017-го. Солнце светило в глаза, я шёл по ступенькам областного управления и думал: «Вот сейчас получу бумажку, где будет написано, что я идиот, и успокоюсь. Буду Вове в рожу тыкать: «на, смотри, мой это сын».
В коридоре пахло лекарствами и канцелярией. Женщина в очках на ресепшене посмотрела на меня, потом в мою карту, потом снова на меня. С каким-то странным выражением.
— Андрей? — переспросила она.
— Да.
Она протянула мне лист. Сначала я смотрел на буквы, но они плыли. Потом нашёл строчку: «Вероятность отцовства — 0.000%».
Я перечитал три раза. Потом ещё раз. Потом поднял глаза на женщину.
— Это ошибка, — сказал я. — Быть не может.
— Молодой человек, у нас ошибок не бывает. — Она вздохнула. — Вы присядьте.
Я не сел. Я почувствовал, как ноги становятся ватными. Не больно, не страшно. Просто отключаются. Я сел прямо на пол у стойки. Женщина вышла из-за ресепшена, наклонилась надо мной.
— Молодой человек, вы чего? Вы не переживайте так. — Она похлопала меня по плечу. — Да вы знаете, каждый третий, кто сюда приходит, — не отец. Жизнь такая.
Я поднял на неё глаза. Она говорила это так буднично, как будто речь шла о скидке в магазине. «Каждый третий». Я что, попал в статистику? Мои семь лет — это просто статистическая погрешность?
Потом пришла злость. Такая дикая, ледяная злость. Меня держали за идиота семь лет. Я любил, вкалывал, покупал всё, читал книжки на ночь, терпел её скандалы, прощал измены, а надо мной просто смеялись. Она смеялась. Все эти годы. Знала, что Дима не мой, и молчала. А я платил, любил, растил.
Я вышел на улицу. Сел на лавочку. Достал сигарету, руки тряслись, не мог прикурить. Мимо шли люди, смеялись, болтали. А у меня внутри всё умерло.
Я набрал Вову.
— Вов, — сказал я в трубку. — Ты был прав.
— Чего? — Он не понял сначала.
— Не мой. ДНК показало — не мой.
Вова молчал долго. Потом сказал:
— Андрюх, я соболезную. Но лучше знать, чем жить в обмане. Ты что теперь делать будешь?
— Не знаю. Пойду в суд. Пусть алименты отменят.
— Правильно. Иди. И с неё стряси за моральный ущерб.
Я так и сделал.
Суд по отмене алиментов прошёл быстро. Адвокат объяснил: это «вновь открывшиеся обстоятельства». Судья — женщина лет пятидесяти, с усталым лицом — посмотрела на меня, на Таньку, на бумаги и сказала:
— Алименты отменить. Взыскание прекратить.
Я выдохнул. Танька сидела с каменным лицом.
— Но, — добавила судья, — иск о возврате ранее выплаченной суммы отклонить. Деньги выплачивались на содержание ребёнка, ребёнок их потребил. Доказательств, что они потрачены не по назначению, истец не предоставил.
— Да эти деньги она пропила с любовником! — крикнул я.
— Тишина в суде, — ответила судья. — Если у вас есть доказательства нецелевого использования — подавайте отдельный иск.
Доказательств у меня не было. Танька улыбнулась краешком губ. Я вышел из зала, хлопнув дверью.
Дима. С ним мы не виделись два месяца. Я просто не мог. Я злился на него? Нет. Но я смотрел на его фотки в телефоне и не знал, кто это. Чужой ребенок. Которого я семь лет считал своим. Которого купал, кормил, лечил, водил в сад, учил кататься на велосипеде. Который кричал мне «папа». И всё это время он был чужой.
Потом он сам позвонил. Номер высветился, я взял трубку. Голос в трубке тоненький, робкий.
— Пап... Это правда, что ты мне не папа?
Я зажмурился. Сказать «да» — значит ударить его. Сказать «нет» — значит соврать, как врала она.
— Дим, мы встретиться должны. Поговорить. Ты где?
Встретились в парке, его привела бывшая тёща, на той же лавочке, где мы когда-то кормили голубей. Он сидел, болтал ногами в новых кроссовках. Подрос за два месяца, похудел, что ли. Или показалось.
Я сел рядом. Тяжело так сел, как будто мешок картошки скинул.
— Дим... Ты уже знаешь?
— Мама сказала, что ты не хочешь быть моим папой. Что ты нас бросил.
Я чуть не взорвался. Вот сука! Ребёнку — и такое!
— Дим, это неправда. Слушай сюда. Я твой папа. Я тебя растил. Я тебя люблю. Но по крови... так вышло, сын. Я тебе не родной. Но мы же не чужие, да?
Он посмотрел на меня. В глазах — непонимание и боль.
— А почему ты тогда ушёл?
— Потому что с мамой мы не смогли больше жить. Это взрослые дела. Ты тут ни при чём. Ты всегда мой сын. Понял?
Он кивнул, но в глаза не смотрел. Мы побрели к ларьку с мороженым. Я купил ему эскимо. Он молчал. Я молчал. Разговор не клеился. Он спрашивал про школу, я отвечал. Но стенка между нами уже выросла.
Потом я уехал в Минск. Новая работа, новая жизнь. Летом 2018-го он приезжал к деду (своему деду, Таниному отцу). Мы встретились, я подарил ему телефон — сенсорный, он такой хотел. Дима обрадовался, чмокнул меня в щёку.
— Спасибо, пап.
— Звони, если что, — сказал я.
Он кивнул. И пропал. Номер сменили, на звонки не отвечали. Я звонил — абонент недоступен. Потом забил. Больно было. Решил: если когда-нибудь захочет — сам найдёт, как подрастёт.
Перед отъездом в Минск была та встреча с Танькой. Она сама напросилась через общих знакомых.
Сидели на кухне у её матери. Танька плакала, размазывала тушь, мать её крутилась у плиты, делала вид, что не слышит разговора.
— Андрюш, ну прости. Дура была. Молодая. Глупая. Но Димка-то тебя любит! Он отца хочет! А та экспертиза... мало ли, может, ошибка? Давай ещё раз сделаем, я сама заплачу! Я уверена, что ты отец!
Я смотрел на неё и думал: «Врёт или нет? Может, правда ошибка? Врачи тоже люди, ошибаются». И я повёлся. Снова. Потому что мне, дураку, хотелось в это верить. Чтобы семь лет жизни не оказались спектаклем.
— Давай, — сказал я. — Делай.
Мы сделали экспертизу. Я, она и Дима. Результат пришёл через месяц. Она мать, а у меня теже 0.000%.
Я приехал к ней. Положил бумагу на стол. Она прочитала, поджала губы.
— Ну вот, — сказал я. — Убедилась?
— Убедилась, — тихо ответила она.
— И что теперь?
Тут она подняла на меня глаза. И в них было не раскаяние, а расчёт.
— Андрей, ты пойми. У мальчика должен быть отец. В паспорте ты записан. Пусть так и будет. Тебе трудно? Тебе-то что? Ты в Минск уедешь, у тебя новая жизнь, новая семья будет. А у него будет фамилия твоя, отчество твоё. Ему легче в жизни будет.
И я повёлся. Я тогда не понял, что она имела в виду. Отмахнулся. Подумал: да ладно, что я, буду с ней связываться? Пусть живёт как хочет.
Уехал в Минск. Работа, новая девушка Лена, её теплый живот, где рос Егорка. Старая жизнь затянулась, как пленка на глазу. Я почти не вспоминал. Только иногда, ночью.
Лена. Это отдельная история.
Мы познакомились в 2019-м. Она работала администратором в салоне красоты, разведена, без детей. Тихая, спокойная, уютная. Не то что Танька — вечно орущая, вечно недовольная.
Она не знала всей моей истории сначала. Я рассказывал постепенно.
— Был женат. Есть сын, Дима. Но, понимаешь, оказалось, что не мой.
— Как это? — округлила она глаза.
— Вот так. ДНК сделал — не мой.
— И ты с ним не общаешься?
— Пытался. Он не хочет. Мать настроила.
Лена тогда погладила меня по руке и сказала:
— Андрей, ты хороший. Ты не виноват. Жизнь такая.
Я чуть не расплакался. Впервые за много лет кто-то сказал мне, что я хороший.
Когда родился Егорка, я смотрел на него и не мог насмотреться. Вот оно, моё. Мои глаза, мои волосы, мой нос. Я купал его, пеленал, вставал к нему по ночам. И думал: вот она, правда. Вот что значит кровь. Но странно: любовь к Егорке не отменила любви к Диме. Я всё равно вспоминал его. И болело.
Лена видела это. Однажды спросила:
— Ты по нему скучаешь?
— По кому?
— По Дмитрию.
Я молчал долго. Потом сказал:
— Не знаю, Лен. Я по тому мальчику скучаю, который у меня на руках висел. А тот, который сейчас живёт... я его не знаю. И он меня, наверное, не знает.
Лена вздохнула и обняла меня.
— Андрюш, у тебя теперь мы. Я и Егор. Мы тебя любим.
Я обнял её в ответ. И правда, думал, что прошлое отпустило. Что я всё пережил и начал новую жизнь. Наивный.
2023 год. Конец ноября. Снег ещё не выпал, но холод пронизывающий. Я вернулся с работы, усталый, Лена кормила Егорку ужином. Телефон пискнул.
СМС с незнакомого номера. Но я понял. Татьяна.
«Андрей, подаю на алименты. Суд назначен на 16 января. Я предупредила».
Я выронил телефон. Лена обернулась:
— Что такое?
— Танька... алименты требует.
— Какие алименты? Ты же не отец!
— По документам — отец. Она мне тогда, в 2017-м, голову заморочила, чтоб я не дергался. Говорила, что экспертиза ошибочна, что давай сохраним запись для мальчика.
Лена побледнела.
— И что теперь?
— Не знаю. Надо к адвокату.
Я полез в интернет, к юристам. Нашёл одного, заплатил за консультацию. Он объяснил всё четко:
— Андрей, ситуация сложная. Закон в Белоруси даёт год на оспаривание отцовства с момента, когда вы узнали о том, что не являетесь биологическим отцом. Вы узнали в сентябре 2017-го. Значит, крайний срок — сентябрь 2018-го. Вы пропустили. Даже если вы не знали о сроках, суд скажет: «Незнание закона не освобождает от ответственности».
— Но я не знал о таком, и она сказала, что для ребенка лучше...
— Понимаю. Но доказать, что она вас сознательно вводила в заблуждение с целью пропуска срока, будет очень сложно. Её слова против ваших. А бумага — вот она: запись об отцовстве есть, вы её не оспаривали.
16 января 2024 года. Суд.
Я пришёл один. Лена осталась с Егоркой. Танька пришла с адвокатом — холеной дамой в дорогом пальто. Сама Танька выглядела... никак. Постаревшая, с крашеными жёлтыми волосами, в дешёвом пуховике. Увидела меня, отвернулась.
Заседание длилось час. Я слушал и не верил своим ушам.
Судья — женщина лет сорока, с усталым читала решение:
— Суд, рассмотрев материалы дела, установил, что истец имел возможность еще в 2017 году, когда ему стало известно об обстоятельствах, исключающих факт его отцовства, оспорить запись об отцовстве в установленном законом порядке. До настоящего времени в паспорте истца содержатся сведения о ребёнке Дмитрии. Доводы истца о том, что его права были нарушены в 2017 году, суд признает несостоятельными. Взыскать с Андрея... алименты на содержание несовершеннолетнего ребёнка Дмитрия... начиная с 2017... в размере...
Цифры поплыли перед глазами. Я смотрел на Таньку. Она сидела с каменным лицом, только губы чуть подрагивали — то ли от нервов, то ли от скрываемой улыбки.
Адвокат её что-то шептала, та кивала.
Судья закончил, стукнул молотком:
— Решение может быть обжаловано в течение десяти дней. Заседание окончено.
Все встали. Я вышел в коридор. Прислонился к стене. Закурил прямо там, хотя на дверях табличка «Не курить». Подошёл судебный пристав, хотел сделать замечание, но посмотрел на меня и прошёл мимо.
Танька вышла с адвокатом. Адвокат пошла к выходу, а Танька остановилась напротив меня.
— Ну что, Андрюха? — сказала она, достав сигарету. — Доигрался? Надо было тогда соглашаться, не дергаться. А ты умничал, ДНК делал. Вот и получил.
Я посмотрел на неё. Спокойно так, без злобы.
— Тань, зачем тебе это? Димке эти деньги пойдут? Или тебе на сигареты и мужиков?
— А тебе какая разница? — Она прикурила, стряхнула пепел прямо на пол. — Закон на моей стороне. Ты записан — ты и плати. А Димка... Димка при чём? Он у бабушки живёт, я его редко вижу. Но это мои проблемы.
— А его родной отец? Тот мент из ГАИ?
— А он не хочет, — равнодушно пожала плечами Танька. — У него семья, дети, ипотека. Он мне прямо сказал: «Тань, не лезь, я своих ращу».
— А я, значит, должен? У меня Егорка растёт, Лена, квартира съемная. Ты знаешь, какие цены в Минске?
— Это твои проблемы, Андрей. — Она бросила окурок и раздавила каблуком. — Мог бы подумать раньше. Когда права качать хотел.
Она ушла. Цокая каблуками по кафелю. Я смотрел ей вслед и думал: как я мог с этой бабой жить? Как я мог её любить? Или не любил, а просто был молодым дураком?
Вечером того же дня я сидел на кухне, пил водку. Лена уложила Егорку, пришла ко мне. Села напротив.
— Ну что?
— Проиграл, — сказал я. — Буду платить. За все годы. А там столько накапало, она там столько насчитала...
Лена закрыла лицо руками.
— Андрюш... как мы это потянем?
— Не знаю, Лен. Кредит возьму. Закручу гайки. Работать буду больше.
Она заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам. Я обнял её.
— Прости, — сказал я. — Это я во всем виноват. Не надо было тогда... не надо было верить ей. Надо было сразу биться за отмену отцовства. А я повёлся на жалость. Думал, что по-человечески...
— Ты же по-доброму хотел, — прошептала Лена. — Для ребёнка...
— Для чужого ребенка, Лена. А своего теперь подставляю.
Мы сидели так долго. Потом я вышел на балкон курить. Смотрел на огни Минска. Думал о Диме. Ему уже 13 лет. Где он? Что с ним? Вспоминает ли меня? Или мать объяснила ему, что я козёл, бросил их, не плачу, не участвую?
Вдруг телефон зазвонил. Номер незнакомый, минский. Я взял трубку.
— Алло?
— Андрей? — мужской голос, незнакомый.
— Да.
— Это Игорь. Брат Татьяны. Помнишь меня?
Я помнил. Игорь старше Таньки лет на десять, мы виделись пару раз на семейных праздниках. Нормальный мужик, работал на стройке, с Танькой отношения не особо поддерживал.
— Помню, Игорь. Чего хотел?
— Я про суд узнал. Танька звонила, хвасталась, что выиграла. Ты это... Не бери в голову. Она дура базарная. Я ей так и сказал.
— Спасибо, Игорь. Легче не стало.
— Слушай, я тебе вот зачем звоню. Димка... Он у нас иногда бывает. Спрашивает про тебя. Говорит, ты ему телефон дарил, а мать сказала выбросить симку и не звонить. Что ты не хочешь с ним общаться.
У меня сердце оборвалось.
— Я звонил. Он недоступен был.
— Она симку сменила, телефон забрала. Дима ни при чём. Он пацан нормальный. Ты, если хочешь, я тебе его новый номер дам. Только Таньке не говори. А то устроит скандал.
Я записал номер. Поблагодарил Игоря. Положил трубку и долго смотрел на экран.
Тринадцать лет. Семь из них я был его папой. Потом столько лет тишины. И вот номер. Стоит набрать? А что я скажу? «Привет, я теперь буду платить за тебя алименты, потому что твоя мать — та ещё сука?».
Я набрал.
Долгие гудки. Потом сонный голос:
— Алё?
— Дима? — голос сорвался.
— Да. А кто это?
— Это... Это Андрей. Бывший папа. Помнишь меня?
Тишина в трубке. Долгая, тяжёлая.
— Помню, — сказал он наконец.
— Да. Дима... Я не знаю, что тебе мать сказала. Но я не бросал тебя. Я звонил, но номер был недоступен.
— Мать сказала, ты нас бросил и женился на другой. Что тебе наша семья не нужна.
Я зажмурился. Вдохнул поглубже.
— Дима, это неправда. Мама твоя... у нас с ней сложные отношения. Но ты тут ни при чём. Ты всегда был для меня близким человеком. Понимаешь? Не по крови, а по жизни. Я тебя растил. Я тебя люблю.
Он молчал.
— Дима, ты как вообще? В школе как?
— Нормально, — глухо.
— Слушай, я в Минске. Если захочешь приехать, погостить, я организую. Познакомлю с моей семьей. У меня жена Лена, сын Егорка. Мы тебе рады будем.
— Сын? — переспросил он.
— Ну да. Он ещё маленький совсем.
Опять тишина. Потом:
— Мать не пустит.
— Мы что-нибудь придумаем. Ты главное знай: я есть. Я не бросил. Я всегда за тебя переживаю.
— Ладно, — сказал он. — Спасибо. Я позвоню как-нибудь.
— Давай, Дима. Я буду ждать.
Положил трубку. Посидел на балконе ещё. Холодно, но я не чувствовал. В груди что-то оттаяло. Крошечный кусочек.
Он помнит. Он не злится. Может, ещё не все потеряно?
Прошло две недели. Дима не звонил. Я не настаивал. Понимал: подростку надо переварить. Да и мать, наверное, контролирует.
Алименты начали списывать. Приставы арестовали карту, сняли всё до копейки. Лена плакала, Егорка болел, надо было платить за квартиру. Я занял у Вовы, тот дал без вопросов, сказал:
— Андрюх, держись. Бабы — зло. Но ты мужик, выплывешь.
Я выплывал. Работал на две ставки. Приходил домой в час ночи, валился с ног. Лена жалела меня, кормила ужином, делала массаж спины. Я терпел. Думал: ради них, ради Егора. Ради будущего.
Иногда ночью я смотрел на спящего Егорку и думал о Диме. Каково ему там, с бабушкой, без отца, с матерью, которой на него плевать? И ведь он не виноват, что родился не от меня. И я не виноват, что поверил не той бабе. А страдают оба.
Однажды мне позвонил Игорь снова.
— Андрюх, ты это... Приезжай. Димка просит. Таньки нет. Она в отъезде, к хахалю своему укатила.
— А где Дима?
— У бабушки. Я адрес скину.
Я сорвался в тот же вечер. Взял отгул на работе, сел в машину и погнал в областной центр. Четыре часа дороги, дождь, ветер, но я не чувствовал усталости.
Бабушка жила в старом частном доме на окраине. Калитка скрипнула, я вошел во двор. На крыльце стоял Дима. Высокий, худой, уже почти с меня ростом. Лицо серьёзное, глаза настороженные.
— Привет, — сказал я.
— Привет, — ответил он.
Мы стояли и смотрели друг на друга. Я не знал, что говорить. Он тоже молчал.
— Замёрз? — спросил я наконец. — Пошли в машину, посидим, поговорим.
Мы сели в машину. Я включил печку. Дима смотрел в окно.
— Дим, я знаю, ты злишься. Имеешь право. Я пропал, не звонил, не приезжал. Но я думал, тебе не нужно. Что мать настроила...
— Она много чего наговаривала, — перебил он. — Что ты алкаш, что ты бил её, что ты нам не помогал. Я сначала верил. А потом Игорь рассказал, как на самом деле. Что она гуляла, что ты нас растил, а потом узнал, что я не твой.
Я молчал. Ком в горле стоял.
— А ты зачем приехал? — спросил Дима.
— Хотел тебя увидеть. Сказать, что я... что я люблю тебя, Дима. Несмотря ни на что. Ты для меня родной. Понимаешь? Эти семь лет не выкинешь.
Он повернулся ко мне. Глаза блестели.
— Мать говорит, ты козёл, детей бросаешь.
— Она через суд добилась, чтоб я опять платил. И я буду платить. Потому что по документам я твой отец. И мне не жалко, если эти деньги тебе пойдут. Но я знаю, что они тебе не идут. Они идут матери. А ты живёшь у бабушки.
Он отвернулся к окну.
— Мне с бабушкой нормально, — тихо сказал он. — Мать редко приезжает. Ей не до меня.
Мы помолчали. Я достал из бардачка пакет.
— Я тебе привёз кое-что. Деньги вот немного, на карманные расходы, фруктов, конфет. Деньги на себя только потрать.
Дима взял пакет. Посмотрел на меня.
— А можно я к тебе приеду? В Минск?
— Можно, — выдохнул я. — Когда хочешь. Хоть завтра. Я заберу, приму, покажу город, познакомлю с Егоркой. — Я попытался улыбнуться.
Он улыбнулся в ответ. Впервые за вечер.
— Спасибо.
У меня сердце остановилось. Потом забилось снова, как сумасшедшее.
— На здоровье.
Я вернулся в Минск под утро. Лена не спала, ждала.
— Ну как? — спросила она.
— Нормально, — сказал я. — Поговорили. Сказал, что может приехать погостить.
— И ты хочешь его принять?
— Хочу. Лена. Я не могу его бросить совсем.
Лена посмотрела на меня долгим взглядом. Потом подошла, обняла.
— Я понимаю, Андрюш. Пусть приезжает.
Я прижал её к себе. И подумал: а ведь, наверное, это и есть счастье. Когда тебя понимают. Когда ты не один. Когда есть ради кого жить.
Да, алименты душат. Да, Танька — та ещё мразь. Да, суд был несправедлив. Но Дима позвал и, возможно, он теперь не будет себя чувствовать совсем брошенным.
Ночью опять приснились ботики. Осень, лужи, мы опаздываем в садик. Дима смеется, кричит: «Папа, папа, ботики!». А я смеюсь в ответ и говорю: «Ничего, сын. Папа согреет».
Я проснулся. В комнате темно. Рядом спит Лена. В кроватке посапывает Егорка. А я смотрю в потолок и улыбаюсь. Впервые за долгое время.
Ботики не забылись. И пацан, который их носил, — тоже. Не по крови, но по жизни. По той самой жизни, которая одна на всех. Жёсткая. Несправедливая. Но какая есть.