— Мам, а можно я мультик посмотрю?
Варя стояла в прихожей и стягивала ботиночки, держась за стену. Полина только закрыла за ними дверь — восемь часов в детской стоматологии, трёхлетний мальчик, который кусался, потом садик, потом магазин за молоком. Она ещё даже пальто не сняла.
— Сейчас, зайка, руки помоем и включу.
Звонок в дверь. Полина вздрогнула. Кто это? Соседка? Курьер?
Посмотрела в глазок — и похолодела.
На площадке стояла Людмила Фёдоровна с большим контейнером в руках. За ней — Геннадий Петрович с дорожной сумкой. За шесть лет, что они с Денисом вместе, родители ни разу не приезжали без предупреждения. Тем более вечером. Тем более с сумкой.
— Открывай, Полиночка! Это мы!
Полина выдохнула и открыла дверь, натягивая улыбку.
— Здравствуй, Полиночка! — Людмила Фёдоровна шагнула вперёд и обняла её, не выпуская контейнер. — Решили вот к вам нагрянуть на пару деньков. Соскучились по внучке, по вам. А то всё по телефону да по телефону, а вживую сто лет не виделись.
— Пирог привезла, с вишней, — добавила она, поднимая контейнер. — Твой любимый.
— Здрасте, — Геннадий Петрович кивнул и протиснулся мимо них в прихожую, огляделся. — А Дениска где?
Вот оно. Первый вопрос — как удар под дых.
— Он... — Полина судорожно соображала. — Он в область уехал. Объекты там ведёт, в Павловске кажется. Часто так бывает, по несколько дней не бывает дома.
— В будни уезжает? — Геннадий Петрович нахмурился.
— Риэлторы всегда работают, — Полина выдавила улыбку. — Когда клиенту удобно, тогда и показ. Вы проходите, чего в дверях стоять.
Людмила Фёдоровна уже разувалась, попутно оглядывая прихожую. Полина перехватила её взгляд — пустая вешалка, где раньше висела куртка Дениса. Только её пальто и розовая Варина курточка.
— Баба Люда! — Варя бросилась к бабушке прямо в расстёгнутых ботинках.
— Варенька, солнышко моё! — Людмила Фёдоровна подхватила девочку, закружила. — Выросла-то как! Красавица!
Геннадий Петрович стоял у холодильника, разглядывал фотографии под магнитами. Полина похолодела — она же сдвинула один магнит, закрыла лицо Дениса на семейном снимке. Сделала это неосознанно, недели три назад, просто не могла больше видеть его улыбку каждое утро.
— Пойдёмте ужинать, — она засуетилась, открыла холодильник. — Сейчас что-нибудь соберу.
— Сиди, Полиночка, — Людмила Фёдоровна уже хозяйничала на кухне. — Я привезла кое-что. Пирог вот, свеженький. Колбаски домашней, сыра. Дениска звонил на той неделе, говорил — скучает по моей домашней еде. Вот и везу.
Полина опустилась на стул, ноги не держали. Дениска звонил. Говорил, что скучает. Значит, врал не только ей — врал всем.
За ужином Варя болтала без умолку. Рассказывала про садик, про мальчика Тимофея, который отобрал у неё совочек, про воспитательницу, которая читает скучные книжки.
— А папа когда придёт? — вдруг спросила она.
Тишина упала на кухню, как тяжёлая штора.
— Папа в командировке, зайка, — Полина погладила дочку по голове. — Поест пирога, когда вернётся.
Людмила Фёдоровна отвела взгляд. Геннадий Петрович громко отхлебнул чай.
После ужина Полина повела их в спальню — их с Денисом спальню.
— Располагайтесь здесь. Я вам постелила свежее.
— А ты где спать будешь? — Людмила Фёдоровна огляделась. Широкая кровать, две тумбочки, но на одной — пусто. Ни книги, ни очков, ни зарядки от телефона. Только тонкий слой пыли, будто тумбочкой давно никто не пользовался.
— С Варей лягу. Она обрадуется.
Полина принесла полотенца, показала, где что лежит. Людмила Фёдоровна потянулась к шкафу повесить кофту — и замерла. Половина шкафа была пустой. Ни рубашек, ни брюк, только сиротливо болтались плечики.
Их глаза встретились. Полина отвернулась первой.
— Спокойной ночи.
Она ушла в детскую, легла рядом с уже сопящей Варей. За стеной слышались приглушённые голоса свёкров.
Полина уткнулась лицом в подушку. Пахло детским шампунем и молоком.
Полтора месяца назад всё закончилось. Хотя нет — заканчиваться начало раньше. Телефон экраном вниз. «Показ квартиры, вернусь поздно». Запах чужих духов на рубашке — она тогда ещё убеждала себя, что это клиентка. Люди же обнимаются, когда покупают квартиры. Радуются.
Потом он не пришёл ночевать. Позвонил в час ночи: «Задержался, лягу у Серёги». На следующий день вернулся как ни в чём не бывало. Через неделю — снова не пришёл. А потом исчез на два дня. Телефон выключен. Она обзвонила всех знакомых, чуть в полицию не заявила.
На третий день он позвонил сам.
«Полин, прости. У меня другая. Так вышло».
Вещи забрал, пока она была на работе. Вернулась домой — шкаф наполовину пустой. Его полка в ванной — голая. Даже чашку свою забрал, «Лучший папа», которую они с Варей дарили ему на День отца.
Полина тогда долго стояла в прихожей, держась за стену. Не плакала. Просто смотрела на пустую вешалку и не могла заставить себя пройти дальше в квартиру.
За стеной голос Людмилы Фёдоровны, тихий, тревожный:
— Гена, там вещей его нет. Шкаф полупустой. Я видела.
— Тише. Завтра разберёмся.
Полина сжала зубы. Завтра она отведёт Варю в сад и всё расскажет. Спокойно. Она врач, она умеет говорить тяжёлые вещи. У свекрови больное сердце, нельзя резко. У свёкра характер — нельзя при ребёнке.
Завтра. Всё завтра.
Голос Геннадия Петровича, уже громче:
— Говорил я тебе, Люда. Что-то тут не так.
Утром Полина проснулась от того, что Варя сопела ей прямо в ухо. За окном едва светало. В квартире пахло кофе — свёкры уже встали.
Она полежала ещё минуту, глядя в потолок. Сегодня. Сегодня она им скажет. Отведёт Варю в сад — и скажет.
На кухне Людмила Фёдоровна уже хозяйничала. Нарезала вчерашний пирог, разогревала что-то на плите.
— Доброе утро, Полиночка. Садись, я тебе омлет сделала.
— Спасибо, я обычно не завтракаю...
— Глупости. Ты вон какая худая стала. Садись.
Полина села. Омлет был пышный, с зеленью — Людмила Фёдоровна всегда готовила вкусно. Раньше они с Денисом часто ездили к его родителям на выходные, и Полина каждый раз набирала пару килограммов от этих обедов и ужинов.
Раньше.
Варю она собрала быстро — колготки, платье, косички. Дочка болтала про сон, в котором летала на драконе, и не замечала маминого напряжённого лица.
— Я ненадолго, — сказала Полина свёкрам в прихожей. — Садик рядом, пятнадцать минут туда-обратно.
Геннадий Петрович кивнул из кресла, не отрываясь от телефона. Людмила Фёдоровна помахала Варе:
— Пока, солнышко! Бабушка тебе к вечеру оладушки сделает!
На улице Полина вдохнула холодный воздух. Октябрь, листья под ногами, серое небо. Варя прыгала через лужи и тянула её за руку.
У садика столкнулись с воспитательницей Мариной Андреевной.
— О, Варенька, привет! А папа сегодня не провожает?
Полина дёрнулась, будто её ударили.
— Папа на работе, — быстро ответила она и почти втолкнула дочку в дверь.
Обратно шла медленно. Оттягивала. Телефон завибрировал в кармане — Света.
— Алло?
— Привет, ты как там? Давно не звонила.
— Да вот... — Полина замялась. — Родители Дениса приехали.
— Чего? — Света аж присвистнула. — И что, ты им сказала?
— Нет ещё.
— Полин, ты серьёзно? Они приехали к сыну, а сына нет, и ты молчишь?
— Вчера при Варе не стала. И свекровь недавно операцию на сердце перенесла, я боялась...
— Ну ты даёшь. И что, так и будешь молчать?
— Сейчас приду и скажу. Варю отвела, они одни дома.
— Держись там. Позвони, расскажешь как прошло.
Полина убрала телефон и ускорила шаг. Хватит тянуть. Она взрослая женщина, врач, она каждый день говорит родителям, что у их ребёнка кариес или что нужно удалять зуб. Справится и с этим.
Дома Геннадия Петровича не было.
— В магазин пошёл, — объяснила Людмила Фёдоровна. — За хлебом и сметаной, говорит пельменей ещё купит на обед.
Полина кивнула и ушла в ванную. Стояла перед зеркалом, смотрела на своё лицо. Круги под глазами, острые скулы. Похудела за эти полтора месяца — платья висят, джинсы сползают.
Геннадий Петрович вернулся через двадцать минут с пакетом из «Пятёрочки». Хлеб, сметана, пачка пельменей, бутылка подсолнечного масла.
— Магазин у вас прямо во дворе, удобно, — сказал он, выкладывая продукты. — У нас до ближайшего три квартала топать.
Людмила Фёдоровна поставила пельмени вариться. Накрыла на стол — тарелки, ложки, хлеб нарезала. Всё как обычно, всё по-семейному.
Сели обедать. От пельменей в тарелках поднимался пар, Людмила Фёдоровна подвинула Полине сметану.
— Ешь, Полиночка. Ты ж небось готовить себе не успеваешь, всё на бегу.
— Угу, — Полина ковыряла пельмень вилкой.
— А как там у вас на работе? — спросил Геннадий Петрович. — Детишки не кусаются?
— Кусаются иногда, — Полина попыталась улыбнуться. — Вчера вот один мальчик особенно старался.
— Тяжёлая работа, — Людмила Фёдоровна покачала головой. — Целый день на ногах, да с детьми капризными.
Повисла пауза. Слышно было только, как Геннадий Петрович прихлёбывает чай и тикают часы на стене.
Людмила Фёдоровна отложила ложку. Посмотрела на Полину — долгим, тяжёлым взглядом.
— Полиночка, — сказала она негромко. — И долго ты собираешься молчать? Мы ведь всё знаем.
Полина подняла глаза. Пальцы сжали вилку.
— Знаете?
— Знаем.
— И молчали? Весь вечер, всё утро — молчали?
— Ждали, пока сама скажешь, — Людмила Фёдоровна сцепила руки на столе. — Думали, может объяснишь, что у вас тут случилось.
Геннадий Петрович хмыкнул, откинулся на спинку стула:
— Да что тут объяснять. Известно что. Допилила мужика, вот он и ушёл.
Полина посмотрела на него. Молча.
— Денис не такой, чтобы просто так уйти, — продолжил свёкор. — Я своего сына знаю. Значит, было за что. Значит, ты его довела.
Людмила Фёдоровна кивнула:
— Он же звонил нам, говорил — всё хорошо, всё отлично. А тут приезжаем — шкаф пустой, вещей нет. И ты молчишь. Стыдно, видимо?
Полина сидела неподвижно. Внутри поднималось что-то горячее — обида, злость, усталость. Полтора месяца она держала это в себе. Работала, водила Варю в сад, готовила ужины, улыбалась коллегам. И ни разу не пожаловалась, ни разу не расплакалась при дочке.
А теперь вот это. «Допилила». «Довела». «Стыдно».
— Значит, я виновата, — сказала она тихо.
— А кто ещё? — Геннадий Петрович развёл руками. — Денис — парень хороший, работящий. Всегда о семье заботился. Просто так мужики не уходят.
Полина положила вилку на стол. Аккуратно, медленно. Подняла глаза на свёкра.
— Вы хотите знать, что случилось? Хорошо. Я расскажу.
Полина говорила ровно, без надрыва. Как на работе объясняла родителям, что у ребёнка пульпит и нужно лечить каналы. Факты. Только факты.
Как он стал задерживаться на «показах». Как прятал телефон. Как однажды не пришёл ночевать, потом ещё раз, потом исчез на два дня. Как она чуть в полицию не заявила — думала, случилось что-то. А он позвонил и сказал: «У меня другая. Прости. Так вышло».
— Вещи забрал, пока я была на работе, — Полина смотрела в стол. — Вернулась домой — шкаф пустой. Даже записки не оставил.
Людмила Фёдоровна сидела бледная, рука у горла.
— Господи...
— А как вы узнали? — тихо спросила Полина.
Людмила Фёдоровна переглянулась с мужем.
— Соседка наша, Валентина Петровна, к дочке в Воронеж ездила, она тут в новом ЖК живёт. И видела там Дениса. С какой-то женщиной. Раз видела, потом ещё раз — говорит, он там чуть ли не каждый день появлялся. Думала, может знакомая, может по работе. А потом присмотрелась — они за руки держатся, он ей что-то на ухо шепчет.
— Мы ему позвонили, — добавил Геннадий Петрович глухо. — Он сказал — ерунда, клиентка, квартиру показывал. Всё хорошо, говорит, не выдумывайте. А мы уже не поверили. Решили приехать, своими глазами посмотреть.
Полина кивнула.
— Полтора месяца прошло, — сказала она тихо. — Я вам не звонила. Не потому что стыдно. Потому что это он должен был сказать. Не я.
Геннадий Петрович молчал. Желваки ходили на скулах. Он смотрел в окно и сжимал край стола так, что пальцы побелели.
— А нам звонил, — глухо сказал он. — Каждую неделю. Всё хорошо, мам. Работы много, пап. На море летом поедем. Врал. В глаза врал.
Он встал, отодвинул стул.
— Люда, где мой телефон?
— Гена, может не надо сейчас, у тебя давление...
— Телефон дай.
Людмила Фёдоровна достала из сумки его старый кнопочный телефон. Геннадий Петрович ткнул в кнопки, поднёс к уху. Гудки. Полина слышала их в тишине кухни — длинные, равнодушные.
— Алло? Пап, привет, я сейчас занят немного...
— Ты где? — голос Геннадия Петровича был ровный, тяжёлый.
— В смысле? На работе. А что случилось?
— Мы у Полины. С матерью приехали.
Пауза. Полина представила, как Денис сейчас бледнеет, как бегают его глаза.
— А... и как вы там?
— Приезжай. Сейчас.
— Пап, я не могу, у меня встреча с клиентом через час...
— Я сказал — приезжай. Посмотри в глаза жене, которую ты бросил. Посмотри в глаза дочери.
— Пап, это сложно, ты не понимаешь. Мы с Полиной просто разные люди, так бывает...
— Разные люди? — Геннадий Петрович повысил голос. — Ты ей даже в лицо не сказал. Вещи забрал тайком, как вор. И нам полтора месяца врал. Это ты называешь «разные люди»?
— Я не хотел вас расстраивать...
— Не хотел расстраивать? — Геннадий Петрович хрипло усмехнулся. — Ты мать чуть в могилу не свёл, она после операции ещё не отошла. А ты — «не хотел расстраивать».
Людмила Фёдоровна плакала беззвучно, вытирая глаза рукавом кофты. Полина сидела неподвижно.
— Пап, я перезвоню позже, ладно? Сейчас правда не могу...
— Значит так, — Геннадий Петрович перебил его. — Слушай меня внимательно. Ты... — он запнулся, видно было, что еле сдерживается, — ты такую женщину потерял. Это твой позор. Не её. Она твоего ребёнка растит, работает, дом держит. А ты сбежал к какой-то... — он не договорил, махнул рукой. — Пока не увижу, что ты человеком стал — можешь не звонить. Помощи от меня не жди. И деньги с продажи дачи я тебе не дам. Лучше на внучку потрачу, чем на твои хотелки бесполезные. Всё.
Он нажал отбой и положил телефон на стол. Лицо серьёзное, тяжёлое — будто только что вынес приговор.
Тишина. Только холодильник гудел и часы тикали.
— Полиночка, — Людмила Фёдоровна подняла на неё заплаканные глаза. — Ты уж прости. За сына прости. И на нас зла не держи.
Полина молчала. В горле стоял ком.
— Мы внучку очень любим, — продолжила свекровь, голос дрожал. — Надеемся, что ты от нас не отвернёшься. Ваши дела — это ваши дела. А нам, старикам, много не надо. Варюшу увидеть, тебе помочь если что...
— Людмила Фёдоровна, — Полина наконец нашла голос. — Я не против. Приезжайте. Я только за.
Свекровь всхлипнула и обняла её через стол, неловко, опрокинув солонку.
Геннадий Петрович стоял у окна. Потом обернулся.
— Ты хорошая женщина, Полина, — сказал он. — Крепкая. Полтора месяца молчала, нам не жаловалась, сына не топила. Это дорогого стоит. Дочку поднимешь. А этот... — он не договорил, только рукой махнул.
Они уехали под вечер. Людмила Фёдоровна оставила в холодильнике остатки пирога и банку солёных огурцов, которую привезла с собой. Геннадий Петрович в дверях неуклюже похлопал Полину по плечу.
— Если что — звони. Поможем чем сможем.
Полина кивнула. Дверь закрылась.
Она постояла в тишине прихожей. Пустая вешалка у стены. Розовые Варины ботиночки. Её пальто. И больше ничего.
В пять забрала дочку из сада. Варя выбежала навстречу, прижимая к груди пластилинового ёжика.
— Мама, смотри что я слепила! А бабушка с дедушкой ещё у нас?
— Уехали, зайка. Но обещали приехать снова.
— Скоро?
— Скоро.
Они шли домой через двор, Варя прыгала через лужи и болтала про ёжика. Полина держала её за тёплую ладошку и вдруг поняла — груз, который она носила полтора месяца, больше не давит. Не она врала. Не она предала. Не ей должно быть стыдно.
Всё это время она боялась этого разговора. Боялась обвинений, слёз, скандала. А получила то, чего не ждала — поддержку. От людей, которые могли бы встать на сторону сына. Но выбрали правду.
Варя дёрнула её за руку:
— Мам, а почему ты улыбаешься?
Полина и сама не заметила, что улыбается. Впервые за долгое время.
— Просто так, зайка. Просто хороший день.
Впереди ещё будет трудно. Будут ночи, когда она будет лежать без сна. Будут вопросы Вари про папу. Будут документы, разговоры, может быть суд. Но это потом.
А сейчас — октябрьское небо, лужи под ногами, дочкина рука в её руке. И ощущение, что самое тяжёлое уже позади.
Она справится. Теперь она это знала точно.