Иногда кажется, что мы спешим не потому, что не успеваем, а потому что боимся опоздать к самим себе.
Бывают дни, когда всё идёт не так. В такие дни лучше ни с кем не разговаривать и ничего не начинать. Но жизнь устроена не так.
Поэтому повторяешь неизбежные, вымученные действия, нервничая и методично поедая себя изнутри.
Ты — свой главный враг. Даже понимая это, все равно защищаешь то, что причиняет тебе боль.
Я ненавижу суету и не умею правильно спешить, когда это действительно нужно. Возможно, поэтому большая часть моих действий происходит на повышенной скорости. Словно я пытаюсь сэкономить время, отведённое почти на всё повседневное, чтобы потом позволить себе не торопиться — когда буду делать то, что мне важно или интересно. Но так это не работает.
Когда время сжимают, неизбежно страдает качество. Но какое мне дело до неидеального завтрака или не заправленной (прости господи) кровати.
Раньше я думала, что это мой способ бегства: достигать целей, не наслаждаясь процессом, вечно быть мысленно хотя бы на шаг впереди. Чем дальше — тем, как ни странно, спокойнее.
Пытаюсь вспомнить момент, который повлиял на меня сильнее всего, но видимо, таких моментов было много. Время всегда давило слишком сильно.
Хорошо помню один детский сон.
Мы отмечаем Новый год всей семьёй. Меня просят принести с кухни мандарин. Я выхожу из комнаты, а коридор превращается в пещеру, густо затянутую паутиной. В моих руках маленький кортик, я отважно прорезаю паутину, и на меня со всех сторон настороженно смотрят пауки.
Наконец я оказываюсь на кухне. На столе тарелка с мандаринами. Я беру один и иду обратно. Пещеры больше нет: за дверью обычный коридор, только слишком светлый. Я вбегаю в гостиную, но там никого. Стол убран, за окном светло. Я бегу в другую комнату... все там.
Я раскрываю ладонь и говорю:
— Я принесла мандарин.
— Тебя не было слишком долго. Он уже засох и больше никому не нужен.
Однажды мама сказала мне, что, опаздывая, я краду чужую жизнь. Эта фраза врезалась в память — почему-то звучала пугающе буквально.
Помню, как вскоре после этого опаздывала к стоматологу. Запись была на семь вечера. Автобус был набит битком и встал в двухчасовую пробку. Я стояла, прижатая к окну, под гнётом духоты, тесноты и осознания собственного опоздания. В голове отсчитывались секунды. Мы ехали очень медленно. И в этом была виновата я.
С тех пор время перестало быть нейтральным.
Оно стало требовательным, почти личным.
Оно давит, торопит, обвиняет.
И каждый раз, когда я спешу, мне кажется, что где-то снова сохнет мандарин и кто-то может не дождаться.