Они остались в доме Николая на три дня. Нотариус разрешил пожить, пока оформляются документы, и Вера с Михаилом с радостью согласились. Слишком много нужно было осмотреть, понять, сохранить.
Каждый день приносил новые открытия. В шкафах они находили старую одежду – сюртуки, шляпы, даже лаковые туфли. На кухне – посуду с русским орнаментом, самовар, который Николай, видимо, привёз с собой. В подвале – ящики с книгами, русскими книгами, изданными в Париже эмигрантскими издательствами.
– Он читал только по-русски, – заметил Михаил. – Всю жизнь. Сохранял язык, культуру. Не хотел ассимилироваться.
В спальне, под матрасом, Вера нашла дневник. Тонкую тетрадь, исписанную мелким, аккуратным почерком. На первой странице – «Николай Григорьев. Париж, 1920–1960».
– Это его дневник, – сказала она, чувствуя, как колотится сердце. – Ещё один дневник.
Они сели читать вместе. Записи охватывали сорок лет жизни Николая в эмиграции.
«1920 год. Прибыл в Константинополь. Грязный, шумный город. Русских здесь много, все такие же потерянные, как я. Денег нет, работы нет. Ночевал в порту, под открытым небом. Думаю о Лизе. Как она там? Жива ли?»
«1921 год. Перебрался в Париж. Здесь легче – есть русская община, помогают. Устроился работать на завод, но по ночам рисую. Вспоминаю наш парк, клёны, усадьбу. Рисую по памяти. Получается плохо, но легче на душе».
«1925 год. У меня уже небольшая мастерская. Продаю картины – русские пейзажи. Французы любят, покупают. Говорят, экзотика. А для меня – всё, что осталось. Сегодня написал «Старый Клён» – тот самый, под которым мы с Сергеем в детстве играли. Долго плакал, когда закончил».
Вера рассматривала картины, развешанные по стенам. В каждой – Россия. Берёзы, церкви, поля, леса. И клёны, много клёнов. Осенние, летние, зимние. Усадьба в разное время года.
– Он нарисовал её по памяти, – сказала Вера. – Каждую веточку, каждую травинку. Представлял себе и рисовал.
«1930 год. Получил известие от кого-то из знакомых – Лиза жива. Работает учительницей в той же деревне. Анна выросла, у неё дочь. Я так рад, что не могу передать. Хотел написать ей, но побоялся – вдруг навредит. В России сейчас страшно, письма из-за границы читают. Не буду рисковать. Буду просто знать, что она есть. И молиться за неё».
«1939 год. Война. Опять война. Немцы в Париже. Я стар, меня не берут, но страшно за Францию, за Россию. Что там, на родине? Лиза, Анна, маленькая Марья – живы ли? Господи, сохрани их».
«1945 год. Победа! Наши победили! Я плакал, когда узнал. Соседи-французы не понимали, почему русский эмигрант радуется победе России. А я не мог объяснить. Россия – моя родина. Даже если я не могу туда вернуться. Даже если меня там не ждут».
«1950 год. Мне уже семьдесят. Много болею. Чувствую, что скоро конец. Хочу, чтобы после моей смерти кто-то из потомков Сергея нашёл этот дом. Чтобы знали: я помнил. Я любил. Я ждал прощения.
Завещание составил. Всё – им. Если найдутся. Если нет – пусть дом стоит. Как памятник нашей семье, нашей любви, нашей России».
Дневник обрывался на 1960 годе. Последняя запись была короткой:
«Сегодня мне приснилась Лиза. Молодая, в голубом платье, такая, какой я увидел её в первый раз. Она улыбалась и протягивала мне руку. Я проснулся и долго плакал. Скоро, Лиза. Скоро мы увидимся».
– Он умер в том же году, что и она, – тихо сказала Вера. – 1960-й. Лиза умерла в России, он – здесь. В один год.
– Будто чувствовал, – кивнул Михаил. – Будто ждал, когда она уйдёт, чтобы последовать за ней.
Они долго сидели молча, держась за руки. История, длиною в жизнь, заканчивалась здесь, в этом маленьком доме под Парижем. История любви, которая никогда не сбылась. Или сбылась – там, за гранью.
✨Если шепот океана отозвался и в вашей душе— останьтесь с нами дольше. Подписывайтесь на канал, ставьте лайк и помогите нам раскрыть все тайны глубин. Ваша поддержка — как маяк во тьме, который освещает путь для следующих глав.
📖 Все главы произведения ищите здесь:
👉 https://dzen.ru/id/68e293e0c00ff21e7cccfd11