Борщ на плите закипел и начал плеваться малиновыми каплями на белую эмаль. Нина убавила газ, сняла пенку и накрыла кастрюлю крышкой, оставив тонкую щелку, как делала это тридцать четыре года подряд. За окном темнело. Виктор сидел за столом и смотрел в тарелку с таким видом, будто в ней плавало что-то несъедобное, хотя сам же всегда говорил, что Нинин борщ лучший в мире.
Нина поставила перед ним хлеб, налила компот и только потом села напротив.
Он молчал. Она молчала. Так бывало иногда, когда не о чем говорить или, наоборот, когда сказать нужно слишком много. Нина подумала, что надо бы позвонить Ольге, узнать, не забыли ли они купить Мишке куртку к осени. Внук рос быстро, за лето мог вытянуться на целую голову.
- Нина, - сказал Виктор, и голос у него был такой, каким он никогда не говорил о делах обычных. Не о том, что кончился хлеб. Не о том, что надо заехать в автосервис.
Она подняла глаза.
- Я ухожу. - Он произнес это тихо, но отчетливо, и положил ложку на стол. - От тебя ухожу. Совсем.
Нина смотрела на него секунды три, не больше. Потом взяла хлеб и отломила кусочек.
- Понятно, - сказала она.
- Ты... слышала?
- Витя, я не глухая. - Она обмакнула хлеб в бульон. - Хочешь еще борща?
Он не ожидал этого. Он явно готовился к чему-то другому: к крику, к слезам, к тарелке, запущенной в стену. Нина видела это по тому, как напряглись его плечи и как он сидел немного боком, точно заранее выставив щит.
- Нина, ты слышала, что я сказал?
- Виктор, я слышала. Ты уходишь. - Она встала, забрала его почти полную тарелку и перелила борщ обратно в кастрюлю. - Куда, если не секрет?
Он выдохнул. Именно так, как выдыхают люди, когда делают что-то неприятное и наконец заставили себя это сделать.
- Есть одна женщина. Алина. Мы... уже давно.
- Давно, - повторила Нина. Она вымыла тарелку, поставила ее в сушилку и вытерла руки полотенцем. Полотенце было старое, с вышитыми петухами. Ольга вышивала его в школе, на уроках труда. Лет двадцать назад. - Сколько ей лет?
Виктор замялся.
- Тридцать два.
Нина кивнула. Кивнула так, как кивают, когда слышат то, что уже и так знали, просто не знали точной цифры.
- Уходи, когда хочешь, - сказала она. - Я удерживать не стану.
Он ждал продолжения. Продолжения не было. Нина взяла со стола солонку и убрала ее в шкаф. Потом протерла стол. Потом повернулась к нему.
- Подожди минуту.
Она вышла из кухни. Он слышал, как она открыла ящик в прихожей, тот самый, где хранились все бумаги: квитанции, гарантийные талоны, старые фотографии, которые некогда разобрать. Потом вернулась.
В руках у нее был конверт. Обычный белый конверт, заклеенный, без подписи.
- Возьми. - Она положила его на стол перед Виктором. - Открой, когда устроишься на новом месте. Там кое-что важное.
Он взял конверт. Повертел в руках.
- Что здесь?
- Увидишь. - Нина сняла фартук. - Ужин я уберу сама. Собирай вещи, сколько тебе нужно. Я пойду к Ольге, чтобы не мешать.
И она ушла. Вот так просто. Надела пальто, взяла сумочку и ушла. Виктор остался один на кухне с кастрюлей борща, конвертом и полной тишиной.
Эту тишину он потом вспоминал еще очень долго.
Вещи Виктор собирал в субботу. Два чемодана. Зимняя куртка, костюмы, которые давно не носил, рубашки, которые Нина всегда гладила с крахмалом, и несколько книг. Нины дома не было. Она, судя по всему, ночевала у Ольги. Виктор ходил по квартире и трогал вещи, как трогают чужое. Вон та чашка с синим ободком, из которой он пил кофе каждое утро вот уже лет двадцать. Вон торшер, который они привезли из поездки в другой город и который не хотел вписываться ни в одну стену, пока Нина не придумала, куда его поставить. Вон холодильник, на котором магнитики с разных городов и морей.
Он взял чашку с синим ободком. Потом поставил обратно. Потом снова взял.
В итоге бросил ее в чемодан.
Алина жила в новом доме на другом конце города, на восьмом этаже, откуда был виден парк и кусочек реки. Квартира у нее была маленькая, но модная: белые стены, серая мебель, много стекла и никаких лишних вещей. Виктору сразу стало в ней немного неуютно, как бывает неуютно в гостинице, где все чисто и красиво, но ничего не твое.
- Располагайся, - сказала Алина. Она была в коротком домашнем платье и говорила весело, и Виктор подумал, что вот оно, новое начало. Вот то, чего ему не хватало все эти последние годы: молодость, легкость, женщина, которая смотрит на тебя иначе.
В первый вечер они открыли бутылку вина. Алина заказала пиццу, потому что дома ничего не было. Виктор пиццу ел редко, но промолчал. Потом они смотрели какой-то сериал на ноутбуке, и Виктор несколько раз не понял юмора, а Алина смеялась и что-то объясняла, но он все равно не понял.
Уснул он поздно и плохо. Подушка была другая, и матрас другой, и вместо привычного запаха лаванды, которую Нина всегда клала в шкаф, тут было что-то сладкое и острое, парфюм или крем, и это мешало дышать.
В три ночи он встал попить воды. Кухня была маленькая, все ящики одинаковые, он не мог найти стакан.
На следующий день Алина ушла на работу рано. Виктор остался один. Он хотел сварить кофе, но кофеварка у Алины была какая-то особенная, с кнопками, в которых он не разобрался. Растворимый он не пил принципиально. Пришлось одеться и спуститься в кафе на углу.
Он сидел за столиком у окна, смотрел на улицу и впервые подумал, что, может быть, поспешил. Не с уходом, нет. Может, с чем-то другим. Он сам не мог сформулировать, с чем именно.
Конверт лежал в боковом кармане чемодана. Он про него не забыл, просто решил, что откроет потом, когда немного обживется.
Через неделю жизнь в квартире Алины начала давать трещины. Маленькие, почти незаметные сначала, как те трещинки на стенах старых домов, которые сначала кажутся просто рисунком штукатурки.
Виктор привык завтракать горячим. Яйца, каша или хотя бы тост с маслом. Алина по утрам пила кофе с каким-то зеленым коктейлем из блендера, и предложила Виктору то же самое. Он попробовал. Там был шпинат, банан и что-то еще, и вкус у этого был такой, что Виктор вежливо допил и больше не просил.
- Алин, а борщ ты не варишь? - спросил он как-то в пятницу, когда пришел домой, а на плите было пусто и в воздухе не пахло ничем, кроме ее духов.
Она посмотрела на него так, как смотрят на человека, который сказал что-то очень странное.
- Виктор, я работаю до семи. Я прихожу домой и хочу отдохнуть, а не стоять над кастрюлей.
- Ну, можно в выходные.
- В выходные я хожу на пилатес и к подругам. - Она открыла холодильник. - Там есть йогурты и ветчина. Или закажем доставку.
Виктор закажи доставку, съел что-то непонятное в коробочках с надписями на другом языке и лег спать с ощущением, что желудок так и не понял, был ли это обед или просто недоразумение.
На второй неделе выяснилась история с рубашками. Нина всегда гладила их в воскресенье вечером, раскладывала по вешалкам, и в понедельник Виктор просто открывал шкаф. Здесь шкаф был маленький, места почти не было, и его рубашки висели мятые.
- Алина, ты не могла бы... - начал он.
- Нет, - сказала она просто, не дав ему договорить. - Утюг стоит в кладовке.
Он погладил сам. Плохо, с заломами. Пришел на работу, и коллега Семеныч сказал ему: "Витя, ты как из стога сена." Виктор промолчал.
Потом была история с храпом. Виктор знал, что храпит. Нина его давно не будила, просто переворачивала на бок и все. Притерлись за тридцать лет. Алина же первые три ночи терпела, потом стала толкать его и говорить строгим шепотом, потом перешла спать на диван и объявила, что обратно не вернется, пока он не сделает операцию.
- Какую операцию? - опешил Виктор.
- Есть лазерная коррекция. Мой знакомый делал. Помогает.
- Алин, я всю жизнь храпел.
- Вот именно, - сказала она. - Хватит.
Он полез в интернет, почитал про эту операцию, увидел цену и тихо закрыл страницу.
Телевизора в квартире не было. То есть был, маленький, на кухне, но Алина его почти не включала. Вечерами она сидела в телефоне, смотрела какие-то короткие видео, смеялась, показывала ему. Виктор смотрел, улыбался, но ему было не смешно. Он привык к новостям в девять вечера и к какому-нибудь фильму перед сном. Без этого он не знал, куда девать руки.
- Ты как дед, - сказала ему как-то Алина, не со злостью, просто констатируя. - Тебе бы еще домино во дворе.
Виктор промолчал. Но что-то в нем тихонько сжалось.
Спина у него начала болеть еще на третьей неделе. Это был не первый раз, поясница у него прихватывала к перемене погоды уже лет десять. Дома всегда был специальный разогревающий пластырь, который Нина клеила ему на поясницу, предварительно нагрев руки. Стояла у шкафа, грела ладони, потом медленно приглаживала края пластыря, и боль потом отступала. Может, от тепла рук, а может, просто так.
Здесь он порылся в аптечке, нашел только обезболивающее от головы. Пошел в аптеку, купил себе мазь, намазал сам, неловко вывернув руку. Помогло не очень.
Именно в тот вечер, лежа на диване с больной спиной и глядя в белый потолок, Виктор вспомнил про конверт.
Он достал чемодан, нашел его в боковом кармане. Конверт чуть помялся, но был целый. Виктор долго держал его в руках, почему-то медлил. Потом вскрыл.
Внутри была сложенная вдвое бумага, исписанная Нининым почерком. Нина писала мелко и аккуратно, как учительница. Виктор надел очки.
Сверху было написано: "ИНСТРУКЦИЯ ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ ВИКТОРА ПАВЛОВИЧА САМОЙЛОВА, 1967 ГОДА ВЫПУСКА. СОСТАВЛЕНА НА ОСНОВАНИИ 34 ЛЕТ НЕПРЕРЫВНОЙ ЭКСПЛУАТАЦИИ."
Виктор замер.
Дальше шли пункты. Их было много. Очень много.
"1. Яйца всмятку. Варить ровно 4 минуты 30 секунд после закипания воды. Не 4 минуты и не 5. Именно 4.30. Проверялось тысячи раз. При меньшем времени скажет, что 'не доварила', при большем обидится молча, но демонстративно положит ложку рядом с тарелкой, а не в нее."
"2. Ноутбук. Не трогать. Совсем. Даже если он открыт и ты просто хочешь посмотреть погоду. Там своя система, свой рабочий стол, свои папки. Если что-то нажать не то, будет молчать три дня и вздыхать."
"3. Соль. Любит соленое. Но если посолить слишком, скажет 'нормально', хотя это означает 'пересолено'. Разница между 'нормально' (хорошо) и 'нормально' (пересолено) определяется по интонации и положению бровей. Учиться долго, но можно."
"4. Поясница. Болит к дождю, к холоду, если долго сидел и если переволновался. Нужен разогревающий пластырь, тот, что в зеленой упаковке. Греть руки перед нанесением обязательно, иначе скажет 'холодно' и отодвинется. Таблетки от давления, беленькие, в прихожем ящике. Принимать утром. Если не принял, к вечеру становится раздражительным и сам не понимает почему."
"5. Утро. Не разговаривать первые двадцать минут после подъема. Это не обида, не плохое настроение, это просто устройство человека. Чашку кофе поставить молча. Газету или телефон положить рядом. Уйти. Потом можно."
"6. Телевизор. Новости в девять вечера святое. Не занимать в это время телефонными разговорами, гостями, просьбами что-то починить. После новостей первые пять минут будет пересказывать то, что только что видел. Слушать не обязательно, но кивать нужно."
"7. Если обиделся. Молчит. Долго. Иногда до трех дней. В это время можно приготовить что-нибудь вкусное и поставить на стол без комментариев. Работает лучше слов."
"8. Комплименты. Редко говорит, но помнит всё. Если скажешь ему 'хорошо выглядишь', будет в хорошем настроении весь день. Проверено."
"9. Врачи. Не ходит принципиально. Нужно записать самой, сказать 'я уже записала', не спрашивать 'хочешь ли ты'. Иначе не пойдет, потом будет плохо, потом виновата ты."
"10. Общее примечание. Устройство сложное, местами капризное, требует регулярного обслуживания и терпения. Гарантия давно истекла. Производитель от претензий устранился. Удачи."
Внизу стояла подпись: "Нина. С уважением к будущему пользователю."
Виктор дочитал и долго сидел неподвижно. В комнату зашла Алина. Посмотрела на него, потом на листок.
- Что это?
- Нина написала. Типа инструкция. По мне.
Алина взяла листок, прочитала. Сначала молча, потом с нарастающим выражением на лице, которое Виктор сначала принял за смех, а потом понял, что нет, не смех.
- Это что, шутка? - сказала она, и голос у нее был сухой, как осенний лист.
- Ну, в каком-то смысле...
- В каком смысле? - Она положила листок на стол, точнее не положила, а опустила с той аккуратностью, которая хуже любого броска. - Она всерьез написала, через сколько минут варить тебе яйца? И что нельзя трогать твой ноутбук?
- Алин, это с юмором написано...
- Витя, - сказала Алина, и в голосе ее было что-то, что не предвещало ничего хорошего. - Я не домработница. Я не медсестра. И я не собираюсь изучать инструкцию к мужчине пятидесяти восьми лет, как будто он холодильник.
- Никто тебя не просит...
- Хорошо. - Она встала. - Значит, разбирайся сам. С яйцами, с пластырем и со всем остальным.
Она ушла в ванную и закрыла за собой дверь. Виктор остался с листком в руках. Он перечитал его еще раз. Потом еще. Нина писала это с иронией, это было понятно, но за каждым пунктом стояли годы. Тридцать четыре года наблюдений, тридцать четыре года молча запоминать, молча учитывать, молча приноравливаться.
Он сложил листок и убрал в карман.
Следующие две недели были тихой войной. Не громкой, не с криками, а той самой, худшей, когда люди живут рядом и каждое слово звучит немного острее, чем надо.
Виктор стал замечать, что Алина смотрит на него иначе. Не так, как смотрела раньше, когда они встречались тайком и все было в блеске запретного. Тогда он был для нее чем-то вроде мужчины с опытом, солидного, знающего жизнь. Теперь, в одной квартире, по утрам без галстука и вечером с больной спиной, он, кажется, стал просто пожилым мужчиной с неудобными привычками.
Она не говорила этого вслух. Но однажды, когда он в очередной раз ворчал на то, что в кране плохой напор, она сказала:
- Витя, хватит ворчать. Ты всегда ворчишь.
- Я не ворчу, я констатирую.
- Это одно и то же.
Он промолчал. Взял чашку и ушел в комнату. Включил телефон, полистал новости. Написал было Нине: "Как ты?" Постоял с этим сообщением в руках. Стер.
Потом пришло видео.
Он увидел его в четверг вечером. Алина была на каком-то мероприятии, он был дома один. Телефон завибрировал, и на экране высветилось имя: "Нина".
Он открыл. Это было видео, минуты на три. Нина сидела где-то в парке или в саду, за ней были деревья с желтеющими листьями. Одета хорошо, волосы уложены. И выглядела она... Виктор долго потом подбирал слово, и лучшего так и не нашел. Она выглядела как человек, которому хорошо. Просто хорошо. Без надрыва, без нарочитой радости. Так бывает, когда долго болело что-то и вдруг прошло.
Она смотрела в камеру и немного улыбалась.
"Витя, я хочу тебе кое-что сказать. Давно надо было, но лучше поздно. Помнишь, ты давно оформил на меня доверенность на управление нашими счетами? Для удобства, как ты говорил. Ты вообще хорошо умел делать что-то для удобства, особенно для своего. Так вот, я воспользовалась этой доверенностью. Наши общие сбережения я перевела на себя. Целиком. Там было прилично. Не возражай, всё было оформлено законно, ты сам мне это позволил. Да, и насчет квартиры. Я оформила дарственную на Мишу. На нашего внука. Квартира теперь его. Юридически всё чисто, адвокат проверил. Ты, конечно, можешь попробовать что-то оспорить, но я бы не советовала тратить время. Я еду в санаторий. Давно хотела, да всё некогда было. Всё всегда было некогда. Желаю тебе счастья, Витя. Правда желаю. Просто уже без себя в этом счастье."
Видео закончилось. Нина исчезла с экрана. Осталось стоп-кадром ее лицо с легкой улыбкой.
Виктор сидел минуты три. Потом открыл банковское приложение. Счет был пустой. То есть там было рублей двести, которые остались, видимо, потому что Нина была аккуратной женщиной и даже в этом не стала мелочиться до последнего рубля. Все остальное было ноль.
Он перешел в другое приложение. Квартира. Он нашел в документах выписку, которая пришла ему когда-то на почту. Квартира уже значилась на Михаиле Андреевиче Солодове, то есть на Мишке. Внуке. Которому шестнадцать лет.
Виктор встал. Прошел по комнате туда-обратно. Сел. Встал снова. Открыл холодильник без всякой цели, закрыл. Вышел на балкон. Было уже холодно, октябрь, ветер с реки.
Он стоял и думал о том, что надо что-то делать. Звонить юристу. Или в банк. Или Нине. Или Ольге. Надо что-то делать немедленно, потому что... потому что...
Потому что всё рухнуло.
Алина вернулась в десять вечера. Он встретил ее в прихожей. Она сразу поняла по его лицу, что что-то случилось.
- Что?
- Нина, - сказал он и запнулся. - Нина перевела деньги. Все наши деньги. У меня ничего нет.
Алина сняла куртку. Повесила на вешалку. Разулась. Прошла на кухню, налила воды. Виктор стоял в дверях и смотрел на нее.
- И квартиру оформила на Мишу. На внука.
Алина выпила воду. Поставила стакан.
- То есть, - сказала она медленно, - у тебя нет ни денег, ни квартиры.
- Юридически я могу...
- Виктор, - перебила она. Голос у нее был очень спокойный. Такое спокойствие бывает, когда человек уже всё решил. - Ты понимаешь, в какой ситуации оказался?
- Алин, подожди...
- Нет, ты послушай. - Она облокотилась о столешницу и посмотрела на него прямо, без злобы, без слез, просто как человек смотрит на другого человека и говорит то, что есть. - Я хотела встречаться с самостоятельным мужчиной. Взрослым, со своим жильем, со своими деньгами. Я не звала тебя переезжать навсегда, это была твоя инициатива. Я думала, это будет иначе.
- Иначе это как?
- Не так. - Она развела руками. - Виктор, я не готова тянуть на себе мужчину без ничего. Я сама работаю, у меня ипотека, у меня свои планы. Ты мне нравился. Правда нравился. Но то, что сейчас...
- Это временно, я разберусь...
- Уходи, - сказала она. Просто. Без крика. - Я тебе такси вызову.
- Алина.
- Виктор, - она подняла телефон, - куда ехать?
Он стоял и смотрел на нее. Потом на кухню. На белые стены. На стакан с водой. На свои руки.
- Домой, - сказал он.
Домой.
Он ехал на другой конец города и думал, что Нина, наверное, уже одумалась. Или что квартира пустая и его вещи на месте. Или что можно поговорить. Тридцать четыре года вместе, это не просто так. Что-то же осталось, должно было остаться.
Такси остановилось у подъезда. Виктор вышел. Набрал код. Поднялся на четвертый этаж. Встал перед своей дверью. Дверью, которую он открывал тысячи раз, не думая.
Позвонил.
За дверью были голоса. Молодые. Потом чья-то возня. Потом дверь открылась, и в проеме стоял парень лет двадцати с гитарой в руке и со следами краски на футболке. За ним в коридоре топтались еще двое или трое.
- Вам кого? - спросил парень.
Виктор смотрел мимо него. В коридор. Там было иначе. Там висели чужие куртки, стояли чужие кроссовки, и пахло чужим.
- Я здесь живу, - сказал он.
- А, - парень кивнул без удивления. - Вы, наверное, тот дядя в куртке?
- Что?
- Хозяйка сказала, если придет дядя в темно-синей куртке, передать ему, что его вещи в гараже. Во-о-он ключ.
Парень протянул ему ключ от гаража. Обычный ключ на красной резинке. Виктор знал этот ключ. Он столько лет висел в прихожей на крючке.
- Когда она... - начал он.
- Месяц назад сдала. Мы студенты, снимаем вчетвером. Хорошая квартира, нам нравится. - Парень был добродушный и явно не понимал, что происходит. - Вы заходить будете?
- Нет, - сказал Виктор. - Не буду.
Он взял ключ и пошел вниз.
Гараж был в соседнем дворе. Небольшой, ворота зеленые, с рыжими пятнами ржавчины по краям. Виктор открыл замок, потянул ворота. Они заскрипели так, как скрипели всегда.
Внутри было темно и пахло маслом и старыми вещами. Машины давно не было, продали два года назад. Стояли полки с банками, инструменты, старые лыжи, которые последний раз использовали в девяносто девятом. В углу стоял чемодан. Не тот, который он взял с собой, когда уходил. Другой, большой, коричневый, с которым они когда-то ездили к морю. В нем были аккуратно уложены его вещи, те, что остались в квартире.
На крышке чемодана лежал лист бумаги, придавленный старым гвоздем, чтобы не сдуло.
Виктор поднял его и включил фонарик в телефоне.
Нина писала:
"Витя. Я не сержусь. Злость прошла раньше, чем ты успел уйти, она вообще прошла давно, как проходит зубная боль после того, как зуб наконец вырвут. Осталась только усталость и что-то похожее на облегчение. Я хочу, чтобы ты знал вот что. Я разлюбила тебя не когда ты сказал про Алину. Я разлюбила тебя, когда ты только заикнулся об уходе, потому что поняла: значит, ты думал об этом. Значит, думал давно. И я поняла, что всё это время я жила рядом с человеком, которому я была нужна не как женщина, не как человек, а как... быт. Как удобство. Как прилагаемое к жизни. Я гладила твои рубашки. Я помнила про твои таблетки. Я грела руки перед тем, как наклеить тебе пластырь. Не потому что была обязана, а потому что любила. А ты принимал это как должное. Не со зла. Ты не злой человек, Витя. Ты просто привык. А я устала. Я очень устала. Теперь я уезжаю. Куда и как, это уже не твоё дело. Вещи твои в чемодане, всё целое, ничего не выбросила. Мишкин номер ты знаешь. Ольга тебе звонить не будет. Береги себя. Нина."
Он стоял в гараже с этим листом в руках, и свет от телефонного фонарика был холодным и бледным.
В то время, пока Виктор стоял в своем гараже и смотрел на чемодан с вещами, Нина сидела на скамейке в парке санатория. Санаторий был хорошим, не шикарным, но добрым: деревянные дорожки через сосновый бор, пруд с утками, запах хвои и чуть-чуть медицинского духа, который почему-то не раздражал, а, наоборот, давал ощущение порядка.
Она приехала сюда три недели назад и первые два дня просто лежала в номере и спала. Спала так, как давно не спала: без мыслей о том, что надо встать и поставить кашу, что Виктор забыл выпить таблетку, что надо позвонить в ЖЭК по поводу батареи. Просто спала, и всё.
На третий день вышла на завтрак. Познакомилась с соседкой по столу, Галиной Ивановной, веселой женщиной из Перми, которая приехала сюда уже в шестой раз и знала всё про все процедуры и про то, где на территории лучшие скамейки.
А еще через несколько дней в столовой появился Сергей Николаевич.
Нина сначала не обратила на него особого внимания. Мужчина лет шестидесяти, чуть выше среднего роста, с аккуратной сединой и очками в тонкой оправе. Держался спокойно, без той суетливости, которая бывает у людей одиноких и нервных. Читал за завтраком книгу, но не демонстративно, а просто так, как читают, потому что привычка.
Столкнулись случайно у пруда. Нина кормила уток хлебом, а он стоял рядом и смотрел на воду.
- Хлеб им вредно, - сказал он.
- Знаю, - ответила она. - Но они так просят.
Он засмеялся. Негромко, но искренне. И они разговорились. Сначала про уток, потом про осень, потом оказалось, что он геолог на пенсии, что объездил полстраны, что жена умерла пять лет назад и с тех пор он приезжает в санатории по совету врача, потому что иначе совсем засидится дома с книгами.
- А вы? - спросил он.
- А я, - Нина подбросила уткам последний кусок хлеба, - наконец-то выбралась.
Больше она ничего не объяснила. Он не стал спрашивать.
Они гуляли каждый день. После завтрака по сосновой аллее, после ужина вокруг пруда. Разговаривали легко, как бывает с людьми, которые оба уже многое пережили и уже не боятся молчать рядом. Он рассказывал ей про Байкал, про Саяны, про то, как зимует природа в тех местах, где он работал. Она рассказывала про Ольгу и Мишку, про то, как Мишка в пять лет спросил, почему небо голубое, и не принял ни один ее ответ. Он смеялся. Она смеялась.
Однажды вечером, когда они сидели на скамейке и уже совсем стемнело, он сказал:
- Нина, можно нескромный вопрос?
- Смотря насколько нескромный.
- Вы счастливы?
Она подумала. Не торопясь, по-настоящему.
- Прямо сейчас? - спросила она.
- Прямо сейчас.
- Прямо сейчас да, - сказала она. - Странно, правда? Всё рухнуло, а я сижу и мне хорошо.
- Не странно, - сказал он. - Бывает так, что настоящее хорошо именно потому, что всё рухнуло. Потому что груз упал.
Нина смотрела на темный пруд. Где-то за деревьями светилось окно корпуса.
- Я тридцать четыре года вставала в шесть утра, - сказала она. - Не потому что хотела. Потому что надо. Завтрак в семь. Рубашки в воскресенье. Борщ в пятницу. Таблетки в восемь. Я жила по расписанию чужой жизни и думала, что это и есть моя жизнь.
Сергей Николаевич молчал. Он умел молчать так, что молчание не давило.
- А теперь я сплю до восьми, - продолжала Нина. - Завтракаю то, что хочу. Иду куда хочу. И это такое... - она помолчала, - такое головокружение. Как будто всю жизнь ходила в тесных ботинках и наконец сняла.
- Хорошее сравнение.
- Глупое.
- Нет, хорошее. - Он слегка повернулся к ней. - Образ точный.
Они помолчали еще немного.
- Скучаете? - спросил он осторожно.
- По чему?
- По жизни, которая была.
Нина не торопилась с ответом. Честный ответ требовал времени.
- По привычке скучаю, - сказала она наконец. - По утреннему кофе вдвоем, когда молчим, но вместе. По тому, что есть кто-то рядом. Но по нему... - она покачала головой. - По нему нет. Уже нет. Наверное, давно нет, просто я не разрешала себе это знать.
Сергей Николаевич кивнул. Не стал говорить ничего лишнего. Протянул ей термос.
- Чай. С чабрецом.
Нина взяла. Отпила. Чай был горячий и пах лесом.
- Спасибо, - сказала она.
- За что?
- За то, что не спрашиваете, правильно ли я поступила.
Он усмехнулся.
- Это не мое дело.
- Вот именно.
Они сидели и смотрели на звезды. Октябрьские звезды яркие, близкие, как бывает в тихих местах, далеко от городских огней. Нина запрокинула голову. Давно она так не смотрела на небо. Давно не было ни времени, ни смысла.
В гараже Виктор нашел старый стул, деревянный, с треснутой ножкой. Поставил его посреди гаража, сел. Достал телефон. В телефоне было несколько пропущенных звонков от Ольги и одно сообщение от нее же: "Пап, я всё знаю. Звони, если нужно." Тон был ровный. Не злой, но и не теплый. Деловой.
Он подумал, что надо позвонить сыну. Точнее, дочери. У него была дочь, Ольга. Один ребенок. Ольга жила с мужем Андреем и с Мишкой в другом районе города. Ольга была умная женщина, спокойная, в мать, и с отцом у нее были ровные, правильные отношения, не очень близкие, но уважительные. Вернее, были.
Он набрал.
- Пап, - сказала Ольга после первого же гудка. Значит, ждала.
- Оль, мне нужно где-то переночевать. У вас можно?
Молчание. Секунд пять. Потом:
- Пап, Андрей против. Я объясняла, но он...
- Ольга, я на улице.
- Ты не на улице, ты в гараже, мама сказала, что там есть всё необходимое.
Виктор оглянулся. На полке стояли банки с огурцами и вареньем. Рядом лежало старое одеяло в клетку. Нина, конечно, подумала и про это.
- Оль, - сказал он, и в голосе у него было что-то, чего он сам не ожидал. Что-то незнакомое. - Я не прошу насовсем. Одну ночь.
- Пап. - Ольга говорила тихо, но отчетливо, и по этой отчетливости он понял, что она говорит давно заготовленное. - Ты взрослый человек. Тебе пятьдесят восемь лет. Ты сам принял это решение. Ты уходил и думал, что всё продумал. Теперь сам и разбирайся. Я люблю тебя, но помочь тебе в этом не могу. Мама нас не просила принимать ничью сторону, но я... я на ее стороне. Просто потому что она всю жизнь была на твоей. И ты этого не замечал.
Она не плакала и не кричала. Просто говорила.
- Позвони завтра, - добавила она. - Поговорим спокойно. Найдем тебе жилье. Помогу снять что-нибудь.
- Ольга...
- Спокойной ночи, пап.
Гудки.
Виктор держал трубку у уха еще секунду. Потом опустил. Посмотрел на старое одеяло в клетку. На банки с огурцами. На чемодан с вещами. На треснутую ножку стула, на котором сидел.
За стеной гаража шумел город. Машины, чьи-то голоса, где-то смеялись. Октябрь, восемь вечера, люди шли по своим делам, по домам, к своим столам и своим ужинам.
Он попробовал вспомнить, когда в последний раз сам, без подсказки, без напоминания, без Нины, сделал что-то для нее. Не грандиозное. Просто так. Принес цветы. Сказал, что красиво выглядит. Спросил, как она себя чувствует.
Он старался вспомнить. Хотел вспомнить хоть что-нибудь конкретное.
Память молчала.
Он вспомнил другое. Как она однажды болела, три дня лежала с температурой, и он сходил в аптеку. Принес лекарства, поставил на тумбочку. Считал это заботой. Потом ушел смотреть футбол. А она сама варила себе чай, потому что попросить его казалось неловким.
Он это помнил. Помнил и тогда отодвинул куда-то подальше, в ту часть памяти, где хранятся вещи, которые неприятно знать о себе.
Теперь они все вылезли разом.
Нина в санатории встала со скамейки. Сергей Николаевич встал следом. Они шли по дорожке к корпусу, не торопясь, и листья под ногами шуршали тихо и сухо.
- Я завтра уезжаю, - сказал он у развилки.
Нина остановилась.
- Насовсем?
- Путевка кончается. - Он улыбнулся. - Но я мог бы написать. Если вы не против.
Она смотрела на него. На тихое лицо, на эти спокойные глаза, которые умели смотреть без требования.
- Я не против, - сказала она.
- Тогда продиктуйте номер.
Она продиктовала. Он набрал в телефоне, проверил.
- Нина Сергеевна, - сказал он, убирая телефон. - Можно личный вопрос? Совсем личный.
- Попробуйте.
- Вы не боитесь?
- Чего?
- Ну, - он помолчал, подбирая слова, - начинать что-то. В нашем возрасте. Когда всё уже, казалось бы, по кругу.
Нина подумала.
- Боюсь, - сказала она честно. - Но знаете, я последние лет десять боялась другого. Боялась проснуться однажды утром и понять, что жизнь прошла, а я всё ждала чего-то. Ждала, что он изменится. Ждала, что станет лучше. Ждала, что оценит. Вот это гораздо страшнее.
Сергей Николаевич кивнул.
- Пожалуй, вы правы.
Они попрощались у лестницы. Он пожал ей руку. Она поднялась к себе, вошла в номер, включила свет. Номер был маленький, но свой. Ее вещи, ее порядок, ее тишина.
Она подошла к окну. Парк внизу был темный, только дорожки светились слабыми фонарями. Где-то в кустах шуршало, наверное, ёж или птица. Луна висела низко, желтая, октябрьская.
Нина смотрела в окно и думала о разном. О Мишке, которому позвонит завтра утром. О том, что надо съездить к маме на кладбище, давно не была. О том, что у нее теперь есть деньги и время и можно наконец съездить туда, куда она хотела всю жизнь, но всегда было некстати.
Она думала и о Викторе. Не со злостью. Злость и правда прошла давно. Осталась только тихая грусть, как бывает, когда долго смотришь на старую фотографию и узнаешь людей на ней, но уже как чужих. Они были молодые и улыбались, и не знали ничего. Им было по двадцать четыре. У них было впереди всё.
Она подумала, что у нее и сейчас впереди кое-что есть. Не всё, конечно. Но кое-что.
Этого оказалось достаточно, чтобы не было страшно.
В гараже Виктор достал из чемодана свитер и надел поверх куртки. Закутался в одеяло в клетку. Было холодно, но терпимо. На полке нашел банку с яблочным вареньем. Крышка открылась с трудом. Он ел варенье ложкой прямо из банки, и оно было кислым и немного сморщенным, прошлогодним, но вкус был знакомый, до боли знакомый, нинин.
Телефон завибрировал. Сообщение от Ольги: "Завтра в десять позвони. Найдем жилье. И сходи к врачу, у тебя давление."
Откуда она знает про давление, подумал он. А потом понял: мама сказала. Конечно. Нина всегда всё говорила Ольге про его здоровье, потому что он сам не говорил.
Он положил телефон на колени. Инструкция лежала в кармане, смятая немного. Он достал ее и еще раз перечитал. При свете телефонного фонарика. Тридцать четыре года. Пункт за пунктом. Яйца всмятку, четыре минуты тридцать секунд. Ноутбук не трогать. Поясница к дождю.
За стенкой гаража зашуршал дождь. Пришел, как обычно, без предупреждения. И поясница сразу отозвалась, тупо, по-привычному.
Он подумал: вот сейчас хорошо бы пластырь. Зеленая упаковка. И чтобы руки были теплые.
Но рядом никого не было. Только дождь, и банка с вареньем, и листок с инструкцией, и все те вещи, которые он понял слишком поздно.
В парке санатория Нина наконец отошла от окна. Легла на кровать, закрыла глаза.
Завтра она позвонит Мишке. Потом, может, прогуляется до завтрака одна, по сосновой аллее. Там утром бывает туман, и это красиво, и она давно хотела посмотреть, но всегда торопилась.
А знаете, сказала она в темноту, ни к кому конкретно, просто потому что хотелось сказать вслух, я впервые за тридцать лет не думаю о том, что завтра утром нужно кормить мужа завтраком.
И это была правда. Обычная, простая, как утренний воздух в соснах.
Она уснула. Дождь шел и там, и там. Только у Нины за окном он шумел в кронах деревьев и пах хвоей, а у Виктора стучал по железной крыше гаража, и в этом стуке не было ничего, кроме дождя.