Деревня Глухарево стояла в низине, окружённая тёмным еловым лесом. Дома здесь будто прижались друг к другу — так тесно, что между ними едва можно было пройти. А на окраине, у самого леса, стояла покосившаяся изба старухи Агафьи.
О старухе ходили страшные слухи: мол, она умеет накликать беду одним взглядом, а если скажет худое слово — жди несчастья. Никто не знал, сколько ей лет: лицо у неё было сморщенное, как печёное яблоко, а глаза — чёрные и блестящие, будто два уголька.
Однажды Маша, молодая девушка, шла мимо избы старухи. Та сидела на завалинке, теребила в узловатых пальцах чёрный клубок и бормотала что‑то себе под нос.
— Здравствуй, бабушка, — вежливо сказала Маша.
Старуха подняла глаза, и Маше вдруг стало не по себе — взгляд у Агафьи был холодный, неживой.
— Чего надо? — хрипло спросила старуха.
— Да ничего, просто иду…
— Просто не ходят, — прошипела Агафья.
— Всё у вас, молодых, не как у людей. Топочете тут, пыль поднимаете…
Маша смутилась:
— Простите, я не хотела мешать…
— Мешаешь! — старуха резко встала, и клубок выкатился у неё из рук.
— Идёшь тут, красуется, а потом беды на всех накличешь!
— Да какие беды, бабушка? Я же ничего плохого не делаю!
— Вот и не делай, пока не поздно, — старуха наклонилась к ней, и Маша почувствовала запах прелой листвы и чего‑то ещё, затхлого, неживого. — А то прокляну.
Маша побледнела:
— Зачем же проклинать‑то?
— Затем, что знаю я вас, таких... — Агафья ткнула в неё костлявым пальцем.
— Улыбаетесь, глазки строите, а в душе — пустота!
Девушка не выдержала и бросилась прочь, слыша за спиной хриплый смех старухи:
— Беги, беги! Только не думай, что спрячешься…
На следующий день Маша проснулась с тяжёлой головой. Во сне ей снилось, будто кто‑то шепчет её имя, но стоит обернуться — никого нет.
За завтраком она заметила, что молоко в крынке покрылось странной плёнкой, хотя вчера оно было свежим.
— Мам, а молоко не испортилось? — спросила она.
Мать понюхала:
— Нормальное. Может, показалось?
Но когда Маша налила его в чашку, оно вдруг свернулось прямо на глазах, превратившись в комки белой массы.
— Что за напасть… — перекрестилась мать.
Вечером, когда Маша вышла во двор, ей почудилось, будто за забором кто‑то стоит. Она осторожно выглянула — и увидела тёмный силуэт у калитки.
— Кто там? — дрожащим голосом спросила она.
Тишина.
Она сделала шаг вперёд — и вдруг услышала тихий смех, и голос, будто кто‑то зашептал прямо у неё за спиной. Обернулась — никого.
"Это всё нервы, — подумала Маша. — Просто нервы…"
На третью ночь ей приснился сон.
Она шла по лесу, а вокруг шелестели листья, шептали чьи‑то голоса. Впереди маячила фигура в чёрном — старуха Агафья.
— Ну что, не верила? — скрипуче спросила она.
— А вот я и пришла.
— Я не хотела вас обидеть! — воскликнула Маша во сне.
— Но...обидела. Словом. Взглядом. Душой. И теперь будешь платить.
Старуха протянула руку, и Маша почувствовала, как её тянет к ней, будто невидимая нить.
Она закричала и проснулась.
В комнате было темно. И тихо.
Слишком тихо.
Даже сверчки за окном замолчали.
И тут она увидела — у кровати кто‑то стоял. Высокий, сгорбленный силуэт.
— Уйди… — прошептала Маша.
Фигура наклонилась, и она услышала тот самый смех — хриплый, старческий.
— Плати, — прошептал голос.
Маша вскрикнула и упала.
Утром её нашли без сознания. Лицо было бледным, а на шее — тонкие красные полосы, будто от чьих‑то пальцев.
Вызвали фельдшера, тот только развёл руками:
— Сердце шалит. Нервы. Отлежится и всё пройдёт!
Но Маша больше не была прежней.
Она боялась темноты. Боялась выходить из дома. А по ночам ей слышался смех — тихий, скрипучий, из‑за стены.
Однажды мать застала её у зеркала. Маша смотрела на своё отражение и шептала:
— Это не я… Это не моё лицо…
— Дочка, что с тобой? — схватила её за плечи мать.
Маша медленно повернула голову. Глаза у неё были пустые, как у куклы.
— Она забрала, — сказала девушка чужим голосом.
— Старуха забрала…
В тот же день старухи Агафьи не стало. Избу нашли пустой, только на полу лежал чёрный клубок, а на стене — царапина, будто кто‑то провёл когтями.
А Маша…
Она выздоровела. Но иногда, когда в комнате становилось слишком тихо, она вдруг замирала, прислушивалась.
И улыбалась...
Так, как не улыбалась никогда раньше.