Все части здесь
Глава 35
Женщина опустила голову и долго молчала. Потом заговорила — тихо, надломленно:
— Был… Был сын. Только она запретила мне про него говорить. Сказала: «Забудь. Как будто не было».
А разве забудешь?..
И слезы потекли уже без удержу — тяжелые, материнские, такие, от которых ломит грудь у всякого, кто рядом. Морозов долго молчал, разглядывая женщину напротив. Евдокия Ивановна сидела прямо, сложив руки на коленях, будто на исповеди, и все равно в этой прямоте было что-то обреченное — так сидят люди, которые давно ждут беды и уже устали бояться.
— Евдокия Ивановна, — наконец сказал он негромко, без нажима, — мне нужно, чтобы вы рассказали все, что знаете… про сына вашей старшей сестры. Все. Без утайки. Это может помочь вашей дочери.
Она вздрогнула, согнулась, словно его слова ударили ее под дых. Побледнела, губы дрогнули. Несколько секунд она молчала, потом судорожно вдохнула, прижала ладонь к груди.
— Господи… — прошептала она. — Неужели… Как же…
— Если вы промолчите, — спокойно продолжил Морозов, — Надя может остаться виноватой в том, чего не делала. А если вы скажете правду — у нее появится шанс. Я не обещаю чудес. Но без этого — шансов нет совсем.
Женщина резко отвернулась к окну и вдруг заговорила торопливо, сбивчиво, словно боялась, что если остановится, то забудет что-то важное.
— Соня… Софья… — начала она и тут же замолчала, глотая слезы. — С самого детства она была… не такая, как все. Не как девочка. Не мягкая, не жалостливая. Своевольная. Жесткая. Если что решила — шла по головам. И никогда не оглядывалась.
Морозов слушал, не перебивая.
— Я младше на пять лет. Мать еще говорила: «Соня — как камень. Уронят — не разобьется. А ты, Дуся, стеклянная». И ведь права была… — Евдокия Ивановна горько усмехнулась, покачала головой. — Она с малолетства умела делать больно. Не кулаками — словами, поступками.
Бедная женщина замолчала, потом, словно решившись, продолжила тише:
— Была у нее подружка… единственная, пожалуй. Лида Звонарь. Вместе росли, вместе в школу ходили. А потом… Соня ее предала. По-тихому. Подставила так, что Лиду потом чуть из школы не выгнали. За чужую вину. А Соня — чистая вышла. Даже глазом не моргнула. Я тогда еще девчонкой совсем была, но так отчетливо помню: Лида стояла у ворот, плакала, а Соня мимо прошла — будто не знает ее вовсе. Я подробностей не знаю, но в памяти осталось — укор матери, отца, а Соне плевать.
Евдокия Ивановна закрыла лицо руками.
— Я тогда впервые ее испугалась, — глухо сказала она. — Поняла, что, если ей надо — она через любого переступит… и не оглянется.
Евдокия Ивановна медленно опустила руки и посмотрела на Морозова — прямо, устало, с какой-то страшной ясностью.
— Так вы спрашиваете, был ли у Софьи сын… — выдохнула она. — Был. И если это поможет Наде… я все расскажу. С самого начала. Только… — голос ее дрогнул, — только вы поймите: я почему молчала? Я просто боялась. Всю жизнь ее боялась.
Она замолчала, будто набирая в грудь воздуха для долгого, тяжелого рассказа.
— Отца с матерью она тоже… не любила, — сказала она глухо. — Она никого не любила, даже не то что не любила — нас брезговала. С малых лет. Стыдилась. Дома нашего стыдилась. Деревни этой. Всегда говорила: «Дыра». Прямо так и говорила — в глаза. Мать плакала, отец молчал. А Соня… Соня только губы кривила.
Евдокия Ивановна качнула головой.
— Потому и училась она хорошо, очень хорошо. Лучшая ученица в школе. Не потому, что знания добывать любила, а потому, что знала: учеба — билет отсюда. Единственный. Все силы туда вкладывала. Ни гулянок, ни подружек. Все — ради того, чтобы уехать. И уехала.
Евдокия Ивановна ненадолго замолчала, потом продолжила:
— Сразу после школы. В город… Поступила. Жила в общежитии. Письма редкие писала, сухие. Все нормально. Учусь. Почти год не появлялась: ни на праздники, ни летом. Мать извелась вся. А Соня — ни слуху ни духу.
— Приехала неожиданно. После второго курса, вроде бы. Точно не помню. Глаза злые. Курила уже тогда, не скрываясь. Даже не поздоровалась толком. С порога — к матери.
Евдокия Ивановна подняла взгляд на Морозова, и в ее глазах стоял страх, застарелый, невыветрившийся.
— И сразу спросила без стыда, без слез. По-деловому. Так про картошку спрашивают. Есть или нет…
Она понизила голос, будто повторять было страшно даже теперь:
— «Живет кто в деревне, — говорит, — кто аборт сделает?» Мать аж села, — продолжила Евдокия Ивановна. — Побелела вся. «Ты что, Соня?» — говорит. А та только плечом дернула. «Мне ребенок не нужен, учиться надо. Мне жизнь строить надо, и не здесь». Она оглядела нашу хату, чуть не плюнула, скривилась.
Евдокия Ивановна горько усмехнулась.
— Ни слова о том, кто отец ребенка. Ни слова — как так вышло. Только одно твердила: «Я его не оставлю». И смотрела так… уже все решила. Мать для нее — пустое место. Лишь способ решить свои дела.
Евдокия Ивановна закрыла глаза.
— Вот с этого все и началось, товарищ лейтенант, — тихо сказала она. — С этого самого дня. А дальше… дальше было еще хуже.
Она замолчала, ожидая, готовая идти дальше — глубже, больнее, провела ладонью по колену, словно стирая что-то липкое, грязное, неприятное.
— Мать тогда… не закричала. Не заплакала сразу. Она стала упрашивать. Тихо, по-матерински. «Сонечка, — говорит, — скажи хоть, кто отец. Может, поговорить можно. Может, образумится человек, и семья у вас получится». А потом добавила: «И зачем аборт? Грех ведь. Ребенок ни в чем не виноват».
А Соня… — Евдокия Ивановна качнула головой. — Даже не дослушала. Встала, спинку выпрямила — как начальница какая. И сказала жестко, холодно, без тени сомнения.
Женщина понизила голос, будто снова слышала тот ледяной тон:
— «Не надо меня уговаривать. И не надо мне морали. Мне ребенок не нужен, семья тем более. Кастрюли, пеленки. Не для меня это. Если не скажешь, кто делает аборты, — я сама найду. Просто не хочу огласки. Не надо мне это. Я комсорг в институте! Ясно?» Вот так и сказала. Сама найду. Как будто речь шла не о жизни, а о дырявом сапоге, который выкинул и забыл.
Евдокия Ивановна всхлипнула, но тут же взяла себя в руки.
— Мать упала перед ней на колени. Честное слово. Просила, плакала, умоляла, про грех говорила. А сестра стояла и смотрела сверху вниз. «Какой грех? Я комсомолка». Тогда я впервые поняла, — прошептала Евдокия Ивановна, — что в ней что-то… сломано. Не ожесточилось — а именно сломалось. И назад дороги уже не будет.
Она снова посмотрела на Морозова.
— И не было.
Евдокия Ивановна долго молчала, смотрела на стол, на темное пятнышко от чая, на крошки.
— Сделала она… — наконец сказала тихо. — Сделала аборт. Нашла сама, как и обещала. Мама не взяла на себя грех такой. А Соня… собралась и уехала. Даже не попрощалась толком. Сказала только: «Мне здесь делать нечего. Сами сидите в своей дыре».
Евдокия Ивановна горько усмехнулась.
— В институт она вернулась, конечно, да ненадолго. Война началась. Все тогда враз перевернулось.
Евдокия Ивановна пожала плечами.
— Поговаривали потом, что была связной у партизан. Ходила, мол, с заданиями, передавала сведения. Я не знаю, правда это или нет. Кто ж разберет… А вот с немцами путалась — вроде как для дела. Не знаю. И аборты снова делала. Слышала я тогда, да мало опять что понимала — мала еще была.
Она снова замолчала, потом добавила, уже другим тоном — тише, тяжелее:
— Война войной, конечно… страх, голод, беда кругом. Но не все же так делали. Не все. А у нее это… — она запнулась, — будто ремесло стало. Привычка.
Она подняла глаза на Морозова.
— Я не осуждаю. Я просто рассказываю, как было. Потому что вы сказали — это может Надю спасти.
И в голосе ее впервые за весь разговор прозвучала не только боль, но и упрямая, почти отчаянная надежда.
Татьяна Алимова