В то утро всё пошло не по плану с того самого момента, как Иннокентий Павлович обнаружил, что его любимые тапки, пушистые с заячьими мордочками, ведут себя неподобающе. Они не просто стояли на коврике, а злорадно смотрели на него пустыми глазками-бусинками, ибо один, правый, нагло наехал на левый.
— Ах вы, проказники! — ласково произнёс Иннокентий Павлович, водворяя обувь в состояние строгой параллельности. Сегодня был важный день. Ему предстояло обеденное рандеву с женщиной, ради которой он не только побрился, но даже нашёл в шкафу галстук, не изъеденный молью. Женщину звали Серафима Ивановна, она работала библиотекарем, что, по мнению Кеши, накладывало на неё печать интеллигентности и требовало соответствующего поведения.
В кафе «Уют» играла приятная музыка, пахло ванилью и жареным луком. Иннокентий Павлович, чувствуя себя светским львом, галантно отодвинул стул для Серафимы Ивановны, правда, тот издал звук, похожий на крик оскорблённой чайки, но дама сделала вид, что не заметила.
— Я, Серафима Ивановна, заказал нам фирменное блюдо — тефтели по-венски, — прошептал Кеша, поправляя галстук, он заранее решил: никакой обыденности, только высокая кухня. — Деликатес!
— Ой, Кешенька, я обожаю всё изысканное, — проговорила Серафима, стреляя глазками поверх очков.
И вот на стол поставили тефтели. Три румяных колобка, щедро политых сметанным соусом и украшенных веточкой петрушки, гордо возлежали на широком блюде. Иннокентий Павлович крякнул от удовольствия, взял вилку и нож.
Проблема возникла мгновенно. Тефтель, который Кеша попытался наколоть, оказался не просто котлетой, а скользким, увёртливым снарядом. Он выскользнул из-под вилки и элегантно перекатился на другой край тарелки, обдав соусом веточку петрушки.
— Хе-хе, горячий, — прокомментировал Кеша, чувствуя, как вспотела спина.
Серафима Ивановна, применив женскую хитрость, просто разломила свою тефтельку ложкой. Иннокентий Павлович решил действовать по-научному: зажал тефтель вилкой, как жука булавкой, и аккуратно, с ювелирной точностью, подвёл нож. В этот момент его взгляд встретился с взглядом Серафимы Ивановны. Смутившись, Кеша дрогнул. Нож соскользнул с маслянистой поверхности, и тефтель, издав почти человеческий писк, совершила головокружительный кульбит и, описав параболу, упал в вазочку с горчицей, стоявшую на соседнем столике. За ним сидел крупный гражданин с мрачным лицом, поглощавший пельмени.
Наступила тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и приглушённой музыкой. Гражданин перестал жевать и перевёл взгляд с тефтеля на побледневшего Иннокентия Павловича.
— Это… мне? — глухо спросил он.
Серафима застыла с вилкой на полпути ко рту, а Иннокентий потерял контроль. Видимо, от стресса в его голове замкнуло провода этикета и здравого смысла.
— Помилуйте, сударь! — вскакивая, воскликнул он. — Позвольте преподнести этот тефтель вам в качестве дара! Со сметаной он был божественен, а с горчицей, уверен, приобрёл пикантную нотку!
Серафима икнула, а гражданин открыл рот, но не нашёл слов. Иннокентий схватил салфетку, подбежал к соседнему столику, выудил тефтельку из горчицы и водрузил её на тарелку ошарашенного мужчины.
— Кушайте на здоровье! — сиял Кеша. — Это наш вам реверанс!
Он вернулся на место, поправил галстук и, как ни в чём не бывало, подмигнул остолбеневшей Серафиме Ивановне.
— Что же вы, Серафима Ивановна? Кушайте. А я, пожалуй, возьму второй. Видите, какой он гладкий, так и просится на нож, но я его наколю вилкой, по-простому без церемоний, а то ещё в чей-нибудь компот залетит — неловко выйдет.
Говорят, Серафима Ивановна после этого случая долго лечила нервы валерьянкой, а гражданин за соседним столиком, проводив взглядом странную парочку, всё же съел тот самый тефтель, ему даже понравилось. А Иннокентий Павлович приобрёл пожизненную славу человека, который может превратить обычный обед в театр абсурда и сделать это с самым невинным видом.