Ключи от квартиры звенели в кармане плаща при каждом шаге. Я специально замедлилась, прислушиваясь к этому звуку. Металлический перезвон всегда успокаивал, напоминал, что через минуту я буду дома, заварю чай с мятой и лягу на диван с книгой. Но сегодня тишина в наушниках казалась тревожной, хотя играл любимый плейлист.
В аптеке задержалась почти на час. У Сережи разболелась поясница, старая грыжа дала о себе знать после того, как он помогал соседу диван тащить. Я отстояла очередь, купила обезболивающие уколы, мазь и грелку. Думала, он лежит сейчас на диване лицом в подушку и ждет, когда я его спасу. Думала, дома темно, тихо и пахнет только моими духами.
Я ошиблась в этот вечер во всем.
Лифт в нашем доме старый, скрипучий, едет медленно. Пока он полз на седьмой этаж, я успела прокрутить в голове список дел на завтра. Сдать отчет заказчику, купить продукты, записать Сережу к врачу. Двери открылись, я вышла на площадку и сразу услышала шум. Громкие голоса, женский смех, звон посуды. Звуки доносились из-за моей двери.
Свою дверь я узнавала с закрытыми глазами. Третья царапина внизу, оставшаяся еще от грузчиков, когда мы въезжали. Дерматин чуть отошел в правом углу – Сережа все обещал приклеить, но руки не доходили. Сейчас за этой дверью было шумно. Громко. По-хозяйски.
Я вставила ключ в замочную скважину, повернула. Замок щелкнул как-то иначе, будто его уже открывали сегодня. Я толкнула дверь и замерла в коридоре, даже не успев снять сапоги.
В прихожей пахло жареной картошкой и луком. На коврике, который я купила неделю назад, стояли грубые зимние ботинки сорокового размера, забрызганные грязью. Рядом валялась огромная сумка, старая, советская, с вытертыми углами. Из сумки торчал край вязаного пледа. Из кухни доносился голос Нины Павловны, моей свекрови. Она не говорила – она вещала, как радио, которое нельзя выключить.
Сережа, ну посмотри на этот холодильник! Шаром покати! – гремела она. – Яблоки вчерашние, кефир, сосиски. Это еда? Это разве еда для мужика? Он у тебя работает, спину, видишь, надорвал, а жрать нечего!
Мам, ну мы собирались в выходные закупиться, – оправдывался муж. Голос у него был тихий, виноватый, как у провинившегося школьника.
Собирались они! Передразнила свекровь. Ладно, я вам принесла. Пирожки с капустой, котлеты из настоящего мяса, супчик в банке. А то скоро от голода опухнете, смотреть страшно. И где она вообще? Вечер уже, а жены дома нет. Гуляет?
Я скинула сапоги, поставила их на полку и прошла на кухню. Ноги стали ватными, но я старалась держаться ровно.
Картина, которую я увидела, заставила мои пальцы сжаться в кулаки, а в груди что-то горячо кольнуло.
Нина Павловна сидела на моем месте. За моим столом, на моем стуле с мягкой подушкой, которую я специально сшила, потому что у стула был жесткий сиденье. Перед ней стояла моя любимая кружка, та, что подруга привезла из Суздаля, расписная, с золотым ободком. Свекровь держала ее в своих крупных руках с коротко подстриженными ногтями и отхлебывала чай, громко прихлебывая.
На столе громоздились кастрюльки, банки, пакеты. Рядом с моей хлебницей лежала порезанная колбаса, дешевая, вареная, которую я никогда не покупаю. Свекровь уже успела переложить свои продукты в мои шкафчики, бесцеремонно выкинув на столешницу мои запасы. Пачка гречки, рис, макароны – все было сдвинуто в кучу. Рядом с плитой стояла сковорода с остатками жареной картошки, еще горячая.
Здрасьте, – сказала я тихо.
Нина Павловна обернулась. На ее широком лице с тяжелым подбородком не промелькнуло и тени смущения. Она посмотрела на меня так, будто это я была здесь лишней.
О, явилась не запылилась! Голос у нее был густой, низкий, с деревенскими нотками. А мы тут уже чай пьем. Садись, угощайся, пока пирожки теплые. Я, между прочим, с дороги, устала, а сама плиту осваивала, вас кормила.
Я перевела взгляд на Сережу. Он сидел на табуретке, втянув голову в плечи, и жевал пирожок. Щеки у него были набиты, взгляд виноватый, но какой-то детский. Мол, мама приехала, я не виноват, меня просто кормят.
Нина Павловна, – сказала я как можно спокойнее, хотя голос дрогнул. – Как вы вообще вошли? У вас же нет ключей.
Свекровь усмехнулась, отставила кружку и демонстративно положила на стол связку ключей. Я узнала их сразу. Запасные, которые лежали в ящике тумбочки в прихожей. Новенький дубликат, сделанный месяц назад, блестел на кольце.
Так Сережа дал. Я же не чужая, между прочим, родная мать. Или мне теперь стучаться и ждать у порога, пока ты соизволишь открыть? Она говорила громко, с вызовом, и от ее голоса у меня начинала болеть голова.
Я посмотрела на мужа. Он перестал жевать и уставился в стол.
Сережа? Ты дал ключи? От моей квартиры? Спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Он поднял на меня глаза, и в них было столько мольбы, что мне захотелось закричать.
Лен, ну мама же приехала, на вокзале холодно, ветер, а ты в аптеке задержалась... Я думал, ты скоро, а она стоит, ждет... Ну не оставлять же ее на морозе?
На вокзале? Я опешила. Ты хочешь сказать, что она приехала не в гости на денек, а надолго?
Нина Павловна громко хмыкнула и сложила руки на груди.
А чего мне по гостиницам мыкаться? Или, думаешь, я в вашей общаге ночевать должна? Я к сыну приехала. Поживу пока. Комната у вас есть свободная. А то живете как поросята, глаз положить некому. Вон, Сережа вон какой худой, кожа да кости. За ним же уход нужен, а ты по аптекам шляешься.
У меня внутри все похолодело. Я посмотрела в сторону комнаты, которую мы называли кабинетом. Там стоял мой рабочий стол, компьютер, стеллажи с книгами. Там я проводила по шесть-восемь часов в день, работая на удаленке. Там лежали мои документы, мои договоры, мои наработки.
Какая комната? Нина Павловна, у нас кабинет. Я там работаю. Вы не предупредили, что приедете. Мы бы подготовились, встретили...
А чего меня встречать? Я не барыня какая. Отмахнулась свекровь. Сережа, донеси сумки до большой комнаты. А с работы твоей, Лена, много ли толку? Сидишь дома целыми днями, строчишь чего-то в ноутбуке. Деньги-то небось мужнины тратишь. А я буду за домом смотреть, порядок наводить, готовить вам. Сережка поправится, заматереет.
Она говорила и говорила, а я смотрела, как мой муж, кряхтя и держась за спину, тащит огромный баул в мою комнату. В мою комнату, где я хотела спокойно работать. Где все лежало на своих местах. Я представила, как эта женщина будет копаться в моих вещах, переставлять книги, трогать бумаги. И тут меня осенило. Ключи. У нее есть ключи от моей квартиры.
Сережа, иди сюда, – позвала я.
Он вышел из комнаты, хромая и потирая поясницу.
Дай мне ключи.
Какие?
От квартиры. Запасные. Которые ты ей отдал.
Муж тяжело вздохнул, полез в карман джинсов и протянул мне связку. На кольце болтался новенький дубликат, и еще два старых ключа. Я сжала их в кулаке так сильно, что металл впился в ладонь.
Ты идиот? Прошептала я, чтобы не слышала свекровь. Это моя квартира, Сережа. Мне её мама оставила. Понимаешь? Моя. Не наша, не твоя. Моя. Ты не имел права отдавать ключи без моего ведома.
Лен, ну не выгонять же мать на улицу... Она приехала, у нее поезд в шесть утра, она замерзла, я просто хотел...
Захотел? Я перебила его. А спросить? Позвонить мне? Сказать: Лена, мама приехала, как быть? Ты даже не подумал.
Он виновато моргал, и от этого его лицо становилось еще более жалким.
Вон отсюда! Раздалось вдруг сзади так громко, что мы оба вздрогнули.
Мы обернулись. Нина Павловна стояла в дверях кухни с моим ноутбуком в руках. Экран был открыт, она держала его одной рукой за угол.
Я освобождаю комнату под свои вещи. Забери это барахло, – и она просто швырнула ноутбук на диван, который стоял в прихожей.
Ноутбук упал плашмя, экран жалобно хрустнул, по нему побежали белые полосы, а потом он погас. Я смотрела на это и не верила своим глазам. Там была верстка заказчика. Дедлайн завтра утром. Три дня работы. Правки, которые я вносила вчера до двух ночи.
У меня внутри что-то оборвалось. Я подошла к дивану, подняла ноутбук. Экран был разбит вдребезги, осколки посыпались мне на колени.
Вы с ума сошли? Закричала я. Это рабочий инструмент! Там работа! Заказ! Вы понимаете, что вы наделали?
Нина Павловна поморщилась, будно я говорила какую-то глупость.
Ой, не ори, не глухая. Подумаешь, стекло треснуло. Новый купят. Сережа тебе купит. Или сама заработаешь. Чего встала? Чаю налей матери! Я с дороги, между прочим, устала.
Она вытерла руки о мое кухонное полотенце, висевшее на крючке. Вытерла и бросила его на пол.
Я стояла посреди коридора и смотрела на эту женщину. На ее широкую спину, на то, как она снова идет на кухню, гремя тапками. На мужа, который стоит, опустив глаза, и даже не заступился. И в этот момент я приняла решение. Холодное, спокойное, окончательное. То, которое зрело во мне последние полгода, но я боялась его признаться даже себе.
Я подошла к вешалке, где в кармане пальто свекрови лежали ключи. Она их демонстративно достала и положила обратно, когда уходила с кухни. Я сунула руку в карман, нащупала связку и вытащила её. Молча положила к себе в карман.
Потом подошла к входной двери и открыла её настежь. Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в прихожую.
Нина Павловна выглянула из кухни.
Ты чего дверь открыла? Сквозняк же!
Я посмотрела ей прямо в глаза. Руки не дрожали. Голос звучал ровно, хотя внутри все кипело.
Это моя квартира. Пошли вон отсюда. Прямо сейчас.
На кухне закипел чайник, засвистел, но в тишине, которая вдруг наступила, этого никто не услышал. Свекровь замерла с открытым ртом. Сережа побелел.
Только ветер гулял по коридору, шевелил занавеску на вешалке. А я стояла и ждала. Ждала, что будет дальше.
Минута тишины длилась вечность. Слышно было только, как за открытой дверью гуляет сквозняк да где-то внизу хлопнула чья-то дверь.
Свекровь смотрела на меня так, будто я предложила ей раздеться догола и выбежать на мороз. Её лицо пошло красными пятнами, на шее запульсировала жилка. Она медленно, очень медленно выпрямилась и сложила руки под грудью.
Что-о-о? Протянула она, растягивая гласную, и в этом одном слове было столько яда, что хватило бы отравить всех соседей на этаже. Ты меня гонишь? Собственную мать мужа? С порога? В ночь?
Я выгоняю нахалку из своей квартиры, – повторила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Я сжимала ключи в кармане так сильно, что они оставляли следы на ладони. Без приглашения. Которая только что убила мой рабочий ноутбук. Вы хоть понимаете, сколько он стоит? Там работа на три дня коту под хвост!
Нина Павловна перевела взгляд на разбитый ноутбук, который я так и держала в руках, и пренебрежительно дернула плечом.
Подумаешь, коробка пластмассовая. Не велика потеря. Небось не на заводе пашешь, сидишь в тепле, клавиши нажимаешь. Сережа! Заорала она так, что, наверное, в квартире этажом ниже люстра качнулась. Сережа, ты слышишь, что твоя жена говорит? Ты мать родную выгнать позволяет? Сережа!
Сережа переминался с ноги на ногу в коридоре, зажатый между вешалкой и стеной. Ему было больно – спина давала о себе знать, я видела, как он морщится при каждом движении. Ему было страшно – мать в ярости, это я знала не понаслышке. И ему было стыдно – передо мной, перед соседями, которые наверняка уже приникли к глазкам. Бедный мой муж, разрывающийся между двумя женщинами. Если бы только он знал, что через десять минут пожалеет, что вообще родился на свет.
Лена, – жалобно протянул он, делая шаг ко мне. Может, не надо так? Ну с ноутбуком я разберусь, куплю новый, честное слово. Мама просто устала с дороги, поезд ранний, она не выспалась, погода вон какая... Ну давай чаю попьем, поговорим спокойно?
Он смотрел на меня глазами побитой собаки, и раньше этот взгляд всегда работал. Раньше я оттаивала, соглашалась, уступала. Но не сегодня. Сегодня во мне что-то сломалось. Или наоборот – собралось в кулак.
Не надо так? Я повернулась к нему, и мой голос зазвенел. А как надо? Она без спроса взяла твои ключи? Которые ты отдал без моего ведома? Она выкидывает мои вещи из моего кабинета? Она ломает мою технику? И при этом еще и командует, кому и что делать?
Сережа открыл рот, но ничего не сказал. Он перевел взгляд на мать, ища поддержки. И он её получил.
Нина Павловна вдруг схватилась за сердце. Это было так театрально, так наигранно, что я едва не рассмеялась. Она закатила глаза, покачнулась и начала медленно оседать на банкетку у двери, хватая ртом воздух.
Ой... Ой, плохо мне... Сереженька... Воздуху... Таблетки... Давление, наверное, подскочило... Она меня убивает, сынок, убивает!
Сережа подорвался быстрее, чем от укола адреналином. Он подскочил к матери, подхватил её под руки, начал суетиться.
Мама! Мамочка, держись! Лена, где наши лекарства? Воды принеси! Быстро!
В аптечке, – ответила я спокойно, не двигаясь с места. – В ванной, на верхней полке. Но там обычный корвалол, от сердца там ничего нет. Давление ей мерить надо, а не таблетки пихать. И вообще, я же не врач. Может, скорую вызвать?
Я сказала это нарочно, глядя, как свекровь мгновенно перестает задыхаться и открывает один глаз, чтобы оценить обстановку. Играла она отвратительно, но Сережа покупался всегда.
ЛЕНА! – рявкнул на меня муж впервые за пять лет нашего брака. Я даже вздрогнула. Ты что, не видишь, человеку плохо? Неси воду!
Я медленно прошла на кухню, набрала воды в стакан, взяла с полки пузырек с корвалолом. Вернулась в прихожую и молча протянула все это Сереже. Он накапал в стакан, поднес к губам матери. Она пила мелкими глотками, театрально морщась и держась за грудь, но глаз не закрывала. Смотрела на меня поверх стакана с такой ненавистью, что мне стало почти физически холодно.
Через десять минут спектакль подошел к концу. Свекровь глубоко вздохнула, промокнула глаза уголком халата (сухим, заметьте) и подняла на меня заплаканный взгляд.
Ладно, Лена. Я вижу, ты тут хозяйка. Я не хочу становиться между вами. Я пойду. Пойду в ночь, на вокзал, раз ты меня выгоняешь. Не впервой на чемоданах спать. Сережа, проводи меня, сынок... Больная мать с чемоданом в ночи, одна, в чужом городе...
Она с трудом поднялась с банкетки, держась за стену. Сережа бросился помогать. Она закинула на плечо свою огромную сумку, поправила косынку на голове и демонстративно поплелась к двери.
И тут Сережа совершил фатальную ошибку. Он посмотрел на меня. Не как на любимую жену, с которой прожил пять лет. Не как на женщину, которая кормит его, лечит, заботится. Он посмотрел на меня как на причину всех своих бед. Как на чужую, злую, которая обижает его мамочку.
Если мама уйдет, – сказал он тихо, но твердо. – Если она сейчас выйдет за эту дверь, я уйду с ней. Поняла? Выбирай.
Я усмехнулась. Честное слово, я не планировала, это вырвалось само. Слишком глупо это звучало. Слишком по-детски.
Ну и иди, – ответила я.
Свекровь мгновенно перестала умирать и выпрямилась. Глаза её загорелись таким победным огнем, что хоть прикуривай. Она явно не ожидала такой легкой виктории. Она думала, я буду упрашивать, плакать, просить остаться. А я просто открыла дверь шире и посторонилась.
Собирайся, сынок, – сказала она, поджав губы. – Нечего тебе тут делать, раз тебя не ценят. Пойдем, я тебя чаем напою. У меня и пирожки есть.
Я видела, как Сережа мечется. Он хотел, чтобы я его остановила. Сказала: не уходи, прости, давай поговорим, останься. Он даже задержался на пороге, оглянулся. Я молчала.
Вещи мои потом заберешь, – буркнул он и, прихрамывая, вышел за дверь.
Нина Павловна бросила на меня торжествующий взгляд, полный злорадства, и вышла следом.
Дверь хлопнула так сильно, что с вешалки упала моя шапка.
Я осталась одна в прихожей. Стояла минуту, две, пять. Слышала, как лифт со скрежетом уехал вниз. Слышала, как за стеной у соседей заиграл телевизор. Потом подошла к двери и повернула замок. Задвинула щеколду. Проверила, закрыто ли.
И только тогда выдохнула.
Тишина. Звенящая, пустая, непривычная. В доме всегда был кто-то. Даже когда Сережа уходил на работу, я знала, что он вернется вечером. Теперь не вернется.
Я прошла на кухню. На столе стояла кастрюля с чужим супом, тарелка с остывшими пирожками. Моя любимая кружка стояла немытая, с чайным налетом на стенках. На плите застыл жир от жареной картошки. Чужой запах. Чужая жизнь. Чужая еда.
У меня задрожали руки. Сначала мелко, потом сильнее. Я взяла кружку, подошла к мусорному ведру и, не раздумывая ни секунды, выбросила её. За кружкой полетели открытые банки свекрови – тушенка, сгущенка, какие-то соленья в стекле. Остатки пирожков. Недоеденный суп.
Я открыла окно, чтобы выстудить этот запах. На улице было холодно, морозный воздух ворвался в кухню, заставив меня поежиться. Но стало легче. Дышать стало легче.
Я села за стол и вдруг расплакалась. Глупо, по-бабьи, в голос. От обиды, от злости, от усталости. Просто сидела и ревела, уткнувшись лицом в ладони. Сколько я так просидела, не помню. Очнулась от того, что замерзла.
Закрыла окно. Посмотрела на часы. Половина двенадцатого ночи.
В прихожей раздался звонок домофона. Я вздрогнула так, что чуть не уронила чашку с водой, которую только что налила. Сердце заколотилось где-то в горле. Подошла.
Кто? Спросила в трубку, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Свои, – раздался хриплый мужской голос, простуженный, низкий.
Я не узнала его. Это был точно не Сережа. И не свекровь.
Кто? Повторила я громче.
Открывай, Лен, это я, Василич с третьего. Дед Василич, сосед снизу.
Я выдохнула. Нажала кнопку открытия двери. Подождала минуту, открыла входную дверь и стала ждать, когда он поднимется пешком – лифт дед Василич не любил, говорил, гробовозка.
Шаги на лестнице были тяжелые, но знакомые. Я уже хотела высунуться на площадку, как вдруг услышала другие шаги. Тяжелые, мужские. И не дед Василич – тот шаркал, а эти шаги были уверенными, быстрыми.
Я замерла. Прильнула к глазку.
На лестничной площадке, прямо у моей двери, стоял незнакомый мужик. Лет сорока, в камуфляжной куртке, в шапке-ушанке, надвинутой на глаза. В руках у него была отвертка, и он сосредоточенно ковырялся ею в моем замке.
Я замерла. В глазу все расплывалось, я терла его кулаком, пытаясь разглядеть четче. Мужик в камуфляже стоял ко мне спиной, но я видела его широкие плечи, небритый затылок и то, как он сосредоточенно водит отверткой в замочной скважине. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая мысли.
Я отпрянула от двери, прижалась спиной к стене в прихожей. Что делать? Кричать? Звонить в полицию? Открыть? Руки дрожали, в голове была каша.
С лестницы донеслось шарканье. Дед Василич поднимался, я слышала его тяжелое дыхание и привычное ворчание.
Тьфу ты, черт, лестница проклятая, сколько можно ходить, лифт починить не могут... – бормотал он.
Я снова прильнула к глазку. Мужик в камуфляже тоже услышал шаги. Он замер, прислушался, потом быстро сунул отвертку в карман и сделал вид, что просто стоит, прислонившись к стене.
Дед Василич вышел на площадку. Увидел мужика. Остановился.
Ты кто такой? – спросил дед подозрительно. – Ты чего тут делаешь?
Мужик лениво повернул голову.
А тебе чего, дед? Иди, проспись.
Я те дам – проспись! – Дед Василич замахал тростью. – Я здесь сорок лет живу, всех знаю. А ты чей будешь?
Мужик сплюнул на пол.
Сказано тебе – иди. Не твое дело.
Дед Василич вдруг шагнул к моей двери и громко постучал.
Лена! Ленка, ты дома? Открой!
Я на секунду заколебалась. А вдруг этот мужик опасен? Вдруг у него нож? Но дед стоял между мной и ним, и я решилась. Щелкнула замком, дернула дверь на себя.
Мужик тут же подался ко мне, но дед Василич выставил трость, преграждая ему путь.
Ты куда? Стой, сказал!
Я выглянула из-за спины деда.
Вы кто? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. – Что вам нужно?
Мужик ухмыльнулся. У него не хватало двух передних зубов, и улыбка получилась жутковатой.
Хозяйка? – прошамкал он. – Открывай давай. Хозяин прислал, велел вещи забрать. А то ты, говорят, не отдаешь.
У меня отвисла челюсть. Какой хозяин? Какие вещи?
Какой хозяин? – переспросила я, хотя уже начала догадываться.
Мужик мотнул головой, будто я была туповатой.
Мужик твой, Серега. Сказал, вещи его забрать, он съехал. А ключи, говорит, у новой хозяйки остались, старые не подходят. Открывай, я быстро. Ты не бойся, я по-быстрому, заберу и уйду.
Я перевела взгляд на деда Василича. Тот хмурил седые брови, сжимая трость.
Сережа прислал? – медленно переспросила я.
Ну да. Сказал, вещи его пустит, сумки там, инструменты, одежда. Я быстро, полчаса и все.
Меня накрыло волной ледяной ярости. Это что же получается? Они ушли, хлопнув дверью, а теперь решили среди ночи обчистить квартиру? Прислали какого-то алкаша с отверткой вместо ключей? Или ключи просто не подходят, потому что я сменила замки? Я вспомнила, что вчера даже не думала о замене, но, видимо, Сережа решил подстраховаться.
Убирайтесь, – сказала я твердо. – Никаких вещей я не отдам посреди ночи. Пусть Сережа сам придет и при людях заберет.
Мужик помрачнел.
Ты че, дура? – он повысил голос и шагнул вперед, оттесняя деда. Дед Василич покачнулся, но устоял. – Я сказал, открывай давай! Мне заплатили, я должен сделать. Вещи заберу и уйду, никто тебя не тронет.
Он занес руку, чтобы постучать в дверь, но дед Василич вдруг резко замахнулся тростью и со всей силы огрел мужика по спине.
Ах ты ж, падла! – заорал дед. – Я тебе дам – открывай! Я участкового вызову! Вон отсюда!
Мужик взревел от неожиданности и боли, развернулся и замахнулся на деда. Я вскрикнула и выскочила на площадку, заслоняя старика.
Не трогайте его! – закричала я. – Уходите, или я сейчас полицию вызову! У меня телефон в руке!
Я действительно схватила телефон, когда открывала дверь, и теперь трясущимися пальцами пыталась разблокировать экран.
Мужик посмотрел на меня, на деда, на дверь, из которой уже начали выглядывать соседи сверху, сплюнул и, выругавшись матом, быстро зашагал вниз по лестнице. Его шаги гулко разнеслись по подъезду, потом хлопнула тяжелая дверь внизу.
Я прислонилась к стене. Ноги подкашивались.
Дед Василич тяжело дышал, опираясь на трость. Лицо у него было красное, взгляд злой.
Видала? – прохрипел он. – Совсем оборзели! Ночью, с отверткой, в чужую квартиру лезть! А этот твой Сережа... – он покачал головой. – Я ж говорю, тряпка он. Под мамкину дудку пляшет.
Спасибо вам, дед Василич, – прошептала я. – Если бы не вы...
Да ладно, – отмахнулся он. – Ты лучше в квартиру иди, дверь закрой. И замки завтра же меняй. Все, до единого. А лучше два поставь. Я тебе мастера хорошего дам, мой сосед с пятого этажа этим занимается, недорого берет.
Я кивнула, все еще не в силах говорить.
Иди, иди, – подтолкнул меня дед. – А я постою, посмотрю. Если этот козел вернется, я ему еще добавлю.
Я зашла в квартиру, закрыла дверь на все замки, накинула цепочку. Прислонилась спиной к косяку и сползла на пол. Руки тряслись, в голове был туман.
Просидела я так минут десять, пока не замерзла окончательно. Потом встала, прошла на кухню, налила себе воды. Руки все еще дрожали, вода расплескивалась.
Телефон зазвонил неожиданно, я чуть не выронила стакан. Номер был незнакомый. Я сбросила. Через минуту снова звонок. Тот же номер. Я снова сбросила.
Пришла смс. С незнакомого номера.
Лена, это Сережа. Мама переночует у меня, а завтра мы придем за вещами. Не вздумай ничего выбрасывать.
Я прочитала сообщение три раза. И вдруг меня прорвало. Я набрала его номер. Он ответил почти сразу.
Лена? – голос у него был сонный, будто он спал.
Ты охренел? – закричала я в трубку. – Ты какого черта подослал ко мне какого-то бомжа с отверткой посреди ночи? Ты знаешь, что он пытался взломать дверь? Что сосед мой, старый человек, чуть под драку не попал?
Что? Какой бомж? – Сережа, кажется, искренне удивился. – Я никого не посылал. Ты чего?
Не ври мне! – заорала я. – Он сказал, ты его прислал за вещами! Сказал, заплатил ему!
Лена, клянусь, я никого не посылал! Мы с мамой только дошли до гостиницы, я ей номер снял, сам сейчас у друга на диване. Я даже не знаю, как вещи забирать, думал завтра тебе позвонить, договориться...
В трубке послышался шум, какой-то шепот, а потом голос свекрови, издалека, но разборчиво.
Дай сюда трубку! Дай, я сказала!
В трубке зашуршало, и я услышала ее голос. Елейный, приторный, от которого у меня всегда сводило скулы.
Леночка, доченька, – заворковала она. – Что случилось? Кто-то пришел? Ты не бойся, мы сейчас приедем, разберемся.
Не надо никуда приезжать! – отрезала я. – И скажите своему сыну, чтобы он больше никого не присылал. Иначе я заявление в полицию напишу.
Леночка, ты зря так, мы же семья... – начала она.
Какая я вам семья? – перебила я. – Все. Разговор окончен.
Я отключилась и выключила звук на телефоне. Села за стол, обхватила голову руками.
Мысль о том, что Сережа, возможно, действительно ни при чем, только сильнее пугала. Если не он, то кто? Кто этот мужик? И откуда он знал, что Сережа ушел?
Я вспомнила его слова: хозяин прислал. Он сказал именно хозяин, не Сережа. Может, его правда кто-то нанял? Но кто?
Ответ пришел сам собой. Тот самый человек, который обещал, что я поплачу. Нина Павловна. Она вполне могла найти какого-то знакомого, заплатить ему, чтобы он запугал меня или действительно вынес вещи. А Сереже ничего не сказать.
Я снова взяла телефон. Набрала Сережу. Он ответил после первого гудка.
Лена, слушай, я правда...
Молчи, – перебила я. – И слушай меня внимательно. Это твоя мать. Она его наняла. Я не знаю как, но это она. Ты сам подумай: кому еще нужно, чтобы меня запугали и вынесли вещи?
В трубке повисла тишина. Я слышала, как Сережа дышит.
Лен, ну не могла она... – начал он неуверенно.
Могла, – жестко сказала я. – И ты это знаешь. Она полчаса назад угрожала мне, что я поплачу. И вот, пожалуйста, результат.
Снова тишина.
Сережа, я завтра меняю замки. Ставлю новые, с броненакладками. И если еще раз кто-то придет, я вызову полицию. И напишу заявление на твою мать за организацию покушения на кражу. Ты понял?
Понял, – тихо ответил он.
И еще. Вещи свои ты заберешь, но при свидетелях. И только то, что покупал ты. Я составлю список. Придешь – будем сверять.
Хорошо, – еще тише.
Все. Не звони больше.
Я отключилась и отложила телефон. Сидела в тишине, слушая, как тикают часы на стене. За окном начало светать.
Я встала, подошла к окну. Город просыпался. Где-то загудела первая машина, залаяла собака. Обычное утро обычного дня. Только моя жизнь перевернулась вверх дном за одну ночь.
Я посмотрела на дверь. За ней, на лестничной клетке, все еще было тихо. Дед Василич, наверное, ушел спать. Но я знала, что это не конец. Это только начало.
Утром я позвоню мастеру. Сменю замки. Куплю новый ноутбук в кредит. И буду жить дальше. Одна.
С этой мыслью я прошла в спальню, легла на кровать поверх одеяла и закрыла глаза. Сон пришел не сразу, но когда пришел, был тяжелым и тревожным.
Разбудил меня звонок домофона. Я подскочила, не понимая, где я и который час. За окном было уже светло. Часы показывали половину девятого.
Я подошла к домофону, нажала кнопку.
Кто?
Лена, это мастер по замкам, дед Василич дал номер, – сказал мужской голос.
Я выдохнула. Нажала открыть.
Через полчаса в моей двери уже стояли два новеньких замка, один из которых был с броненакладкой и усиленным механизмом. Мастер ушел, я осталась с новой связкой ключей в руках.
Старые ключи я положила в конверт, надписала Сережа и убрала в ящик. Пусть забирает, когда придет.
Я налила себе кофе, села за стол и включила старый ноутбук, который нашла в шкафу. На нем не было моих рабочих программ, но интернет работал. Я открыла сайт банка, посмотрела остаток на карте. На новый ноутбук хватит, но придется экономить.
Телефон зазвонил снова. На этот раз номер был незнакомый, но я решила ответить.
Алло?
Лена? – услышала я мужской голос, но не Сережин. – Это Антон, друг Сережи. Мы с вами виделись пару раз. Он просил передать, что вещи заберет сегодня вечером. Мы подойдем вдвоем.
Я замерла.
Во сколько?
Часов в семь. Вы будете дома?
Буду.
Отлично. До вечера.
Я отключилась и посмотрела на часы. До семи еще десять часов. Целая вечность.
Я решила не сидеть сложа руки. Достала большой лист бумаги, ручку и пошла по комнатам, записывая все, что покупала я. Телевизор – моя премия. Диван – мамины деньги на свадьбу, подарок. Стиральная машина – моя, покупала через месяц после свадьбы, когда Сережа еще безработный был. Холодильник – тоже мой.
К вечеру список занял три листа. Вещи, купленные Сережей, уместились на половине страницы. Пара инструментов, старая куртка, несколько книг, спортивный костюм.
В семь часов ровно раздался звонок домофона. Я посмотрела в камеру, которую установила еще утром вместе с замками. На экране были двое: Сережа и высокий парень, в котором я узнала Антона.
Я открыла дверь, но дверь в квартиру не открыла. Вышла на площадку.
Привет, – сказал Сережа. Взгляд у него был затравленный, под глазами мешки.
Привет, – ответила я. – Список готов. Антон может присутствовать как свидетель. Заходите, но только в прихожую.
Они зашли. Я протянула Сереже список.
Здесь все, что твое. Собирай. Если возьмешь что-то из моего – вызову полицию сразу, без разговоров.
Сережа кивнул и пошел в комнату. Я пошла за ним. Антон остался в прихожей.
Сборы заняли час. Сережа молча складывал вещи в сумки, которые принес с собой. Я стояла рядом и следила. Он не взял ничего лишнего, даже не смотрел в сторону моих вещей.
Когда закончили, он остановился в прихожей, держа в руках сумки.
Лена, – начал он. – Я прощения просить пришел. За мать, за себя, за все.
Я покачала головой.
Поздно, Сережа. Уходи.
Он вздохнул, кивнул Антону и вышел. Дверь закрылась.
Я стояла в прихожей и смотрела на дверь. В квартире было тихо и пусто. Но впервые за долгое время мне стало легко.
Я подошла к окну, посмотрела на вечерний город. Зажглись фонари, где-то вдалеке мигала реклама.
Жизнь продолжается.
И тут снова зазвонил телефон. Номер был скрыт.
Я ответила.
Слушаю.
В трубке раздался знакомый голос. Спокойный, вкрадчивый, без истерики.
Лена, – сказала Нина Павловна. – А давай я тебе предложение сделаю. Ты Сережу выписываешь, мы больше не приходим. А ты мне просто отдашь деньги. Половину стоимости квартиры. Мы разойдемся миром. По-хорошему. Я его мать, я за него прошу. В конце концов, он твой муж, пять лет вместе. Что тебе, жалко?
Я отключилась.
Через минуту пришла смс.
Если не согласишься, я тебя так изведу, что сама сбежишь. У меня опыт большой. Я своего мужа, Сережиного отца, из квартиры за полгода выжила. В гроб его свела, а квартиру получила. Думай, пока не поздно.
Я перечитала сообщение три раза. Пальцы похолодели.
Сережин отец? Он же умер от сердечного приступа. Так Сережа говорил. Так все говорили.
Я посмотрела на телефон в руке. На экране светились строчки. В гроб его свела.
В гроб.
Меня пробрал озноб. Я перечитала еще раз. Потом еще.
В голове не укладывалось. Неужели она пишет про убийство? Просто так, в смс, обычным текстом?
Я сделала скриншот. Потом еще один. Отправила их себе на почту. На всякий случай.
Свекровь в моей квартире. Ключи. Ночной гость. А теперь это.
Я смотрела в темноту за окном и не знала, что делать. Но одно я поняла точно. Просто так это не закончится. И я должна быть готова ко всему.
Ночь после ухода Сережи я почти не спала. Ворочалась с боку на бок, прислушивалась к каждому шороху за дверью, к каждому скрипу половиц. Несколько раз вскакивала и подходила к глазку, всматривалась в пустую лестничную клетку. Там было тихо, только тускло горела лампочка над лифтом.
Телефон лежал рядом с подушкой. Я то и дело включала экран и перечитывала сообщение от свекрови. Пальцы сами делали скриншоты, отправляли их в облако, дублировали на почту. Я не знала, зачем это делаю, но какое-то внутреннее чутье подсказывало: сохрани, пригодится.
В гроб его свела. Эти три слова никак не выходили из головы. Что она имела в виду? Просто фигура речи? Злая шутка? Или правда? Я пыталась вспомнить, что Сережа рассказывал о смерти отца. Как-то вскользь, мельком. Сердце, говорил, не выдержало. Нервы, работа, давление. Нина Павловна тогда быстро все оформила, квартиру на себя переписала и зажила припеваючи.
Я села на кровати, обхватив колени руками. За окном светало. Серый, хмурый рассвет пробивался сквозь занавески. Где-то внизу заурчала мусороуборочная машина, залаяла собака. Обычное утро обычного дня. Только моя жизнь превратилась в триллер.
Встала, налила себе кофе. Села за стол, уставилась в одну точку. Надо что-то делать. Просто сидеть и ждать следующего удара нельзя. Но что? Идти в полицию? С чем? С одной смской, где написано непонятно что? Скажут – бабка старая, погорячилась, идите миром.
Я достала телефон и набрала деда Василича. Он ответил после пятого гудка, сонным, простуженным голосом.
Алле? Кого там черти принесли в такую рань?
Дед Василич, это Лена с седьмого. Извините, что бужу.
О, Ленка! – голос его сразу посвежел. – Ты как? Ночью больше не приходили?
Нет, спасибо вам огромное. Дед Василич, мне поговорить с вами надо. Очень серьезно.
Чего случилось-то?
Я помолчала, собираясь с мыслями.
Дед Василич, вы Сережиного отца помните? Ну, моего свекра?
В трубке повисла тишина. Потом дед Василич тяжело вздохнул.
Помню. А че случилось?
Я не знаю, как сказать. Мне свекровь такое написала... Я вам покажу. Можно я спущусь?
Давай через полчасика. Я пока чайник поставлю, оклемаюсь маленько.
Я оделась, взяла телефон, ключи и спустилась на третий этаж. Дверь у деда Василича была старая, обитая дерматином, с табличкой, где корявым почерком было написано «Василич». Я постучала.
Заходи, открыто! – донеслось изнутри.
В квартире пахло табаком, старостью и еще чем-то знакомым, домашним. Дед Василич сидел на кухне в майке-алкоголичке и тренировочных штанах, перед ним стоял большой алюминиевый чайник и две кружки.
Садись, рассказывай, – кивнул он.
Я протянула ему телефон. Он долго всматривался в экран, щуря подслеповатые глаза, потом полез в карман за очками. Надел, прочитал еще раз. Лицо его становилось все серьезнее.
Ну и стерва, – сказал он наконец и отодвинул телефон. – Это ж надо такое написать. Прямо в гроб, значит.
Вы его знали? Свекра? – спросила я.
Знал. Хороший мужик был, Николай. Тихий, работящий. Выпивал, конечно, но в меру. А она его пилила постоянно. Пила-а, я слышал, как они ругались. Стены-то тонкие. Орала на него, унижала. А он молчал, терпел. Потом, гляжу, сдал резко. Похудел, осунулся, ходил сам не свой. А через полгода и помер. Сердце, сказали.
Дед Василич замолчал, помешивая ложечкой чай.
Вы думаете, она могла?.. – я не договорила.
Дед Василич поднял на меня глаза.
Ленка, я ничего не думаю. Я старый человек, чтобы думать. Но знаешь, что странно? Месяца за два до его смерти она вдруг перестала орать. Тишина стояла. А он, наоборот, чаще выходить стал, на лавочке сидел подолгу. Бледный такой, тряслись руки. Я еще подумал: может, запил? А потом раз – и нет его.
Я слушала, и мурашки бежали по коже.
А на похоронах она? – спросила я.
На похоронах? – переспросил дед Василич. – На похоронах она плакала. Громко так, навзрыд. Все утешали ее, мол, держись, Нина. А мне, знаешь, показалось... неискренне как-то. Слезы есть, а глаза сухие. Но я старый, может, показалось.
Мы сидели молча. Я сжимала в руках горячую кружку, пытаясь согреться. Внутри был холод.
Что мне делать, дед Василич? – спросила я. – Она же не отстанет. Квартиру хочет. Вернее, деньги за нее.
А ты что? Не отдавай. Твоя квартира, ты права. А эта... – он покачал головой. – Ты смотри, Ленка. Ты это сообщение сохрани. И если что, в полицию с ним иди. И про Николая расскажи. Пусть проверят. Может, и правда не зря он помер так рано.
Я кивнула, допила чай и пошла к себе. На душе было муторно. Поднимаясь по лестнице, я услышала звук домофона в своей квартире. Прибавила шагу, вбежала, схватила трубку.
Кто?
Лена, это участковый. Откройте, поговорить надо.
Я опешила. Участковый? Откуда? Нажала кнопку, открыла дверь. Через минуту в дверь постучали.
На пороге стоял молодой парень в форме, лейтенант, с планшетом в руках.
Лена Степанова? – спросил он.
Да, я.
Можно войти?
Я посторонилась. Он прошел в прихожую, огляделся.
Я участковый уполномоченный, лейтенант Соколов. Поступило заявление от гражданки Нины Павловны Серегиной. Она утверждает, что вы препятствуете ее сыну, Сергею Серегину, забрать личные вещи и незаконно удерживаете имущество, нажитое в браке.
У меня челюсть отвисла. Она что, сама в полицию заявила? После того, что было?
Что? – переспросила я. – Какое имущество? Какие вещи? Он вчера все забрал, при свидетеле!
Участковый посмотрел на меня скептически.
Можете подтвердить?
Могу. Антон, друг Сережи, был со мной. И список есть, что он забрал, а что осталось.
Я метнулась в комнату, принесла список, который составляла вчера. Протянула участковому.
Вот. Все, что куплено на мои деньги, до брака или на мои личные средства. Его вещи он забрал. Все до копейки.
Участковый изучал список, шевеля губами.
А доказательства, что это ваши личные средства?
Я усмехнулась.
Чеки. Выписки из банка. Свидетельство о праве на наследство на квартиру. Договор дарения от мамы. Все есть.
Участковый вздохнул, убрал планшет.
Хорошо. Я проверю. Но имейте в виду: если гражданка Серегина напишет еще одно заявление, придется разбираться. Мирно бы как-то договорились.
Мирно? – я не выдержала. – А вы знаете, что ее мать вчера ночью подослала ко мне какого-то мужика с отверткой дверь взламывать? И что она мне в смс написала? Хотите покажу?
Участковый насторожился.
Покажите.
Я достала телефон, открыла сообщение. Он прочитал, и лицо его стало серьезным.
Это она вам написала?
Она. Только что. Ночью.
Участковый помолчал.
Знаете что, Лена. Давайте-ка вы пройдете со мной в отделение, напишете заявление. И эту смс приложите. И про ночного гостя тоже. А мы разберемся.
Я кивнула. Быстро оделась, взяла паспорт, и мы вышли.
В отделении было шумно и душно. Пахло потом, табаком и какой-то казенной едой. Участковый провел меня в кабинет, усадил за стол, дал бланк.
Пишите все подробно. Как было, с самого начала. Про ключи, про ноутбук, про мужика с отверткой, про смс. Не пропускайте ничего.
Я писала час. Рука устала, пальцы свело, но я старалась не пропустить ни одной детали. Потом перечитала, расписалась, отдала участковому.
Он пробежал глазами, кивнул.
Хорошо. Заявление принято. Проведем проверку. Вызовем гражданку Серегину, опросим. Если подтвердится угроза, примем меры.
Какие меры? – спросила я.
Ну, предупреждение, профилактическая беседа. Если будет систематически – статья за угрозу убийством, 119 УК РФ. Но там надо, чтобы угроза реальной была, чтобы вы боялись.
Я боюсь, – тихо сказала я.
Участковый посмотрел на меня внимательно.
Понимаю. Но пока – только слова. А слова, даже такие, не всегда тянут на статью. Но сообщение мы приобщим. Идите домой и, если что, сразу звоните. Мне или 112.
Я вышла из отделения. На улице моросил дождь, холодный, противный. Я подняла воротник и пошла к остановке. В голове была пустота.
Дома первым делом проверила дверь. Замки целы, камера показывает пустой коридор. Я разулась, прошла на кухню, села. Телефон молчал.
Часа через два раздался звонок. Номер был знакомый – Сережин.
Алло, – ответила я.
Лена, – голос у него был какой-то странный, пришибленный. – Ты в полицию заявление написала?
Написала.
Зачем? – почти взмолился он. – Маму вызывают, допрашивают. Она чуть инфаркт не получила!
Я усмехнулась.
Сережа, а ты ее сообщение видел? Которое она мне прислала?
Какое сообщение?
Ты у нее спроси. Спроси, что она про твоего отца написала.
В трубке повисла тишина. Потом Сережа тихо спросил:
А при чем тут отец?
Спроси у матери. И пусть она тебе расскажет, как она его из квартиры выживала. И чем это закончилось.
Я отключилась.
Вечером того же дня в дверь позвонили. Я посмотрела в камеру. На площадке стоял Сережа. Один. Без Антона, без сумок. Просто стоял и смотрел в объектив.
Я открыла.
Чего тебе?
Можно войти? Поговорить.
Я колебалась секунду, потом посторонилась. Он прошел на кухню, сел на тот же стул, где сидел в тот первый вечер, когда приехала его мать. Только сейчас он был не виноватым, а каким-то... потерянным.
Лена, – начал он. – Я поговорил с матерью.
И?
Она говорит, что ничего такого не имела в виду. Что это просто слова, фигура речи. Мол, погорячилась.
Я смотрела на него и видела, что он сам не верит в то, что говорит. Глаза бегают, пальцы мнут край куртки.
Сережа, – сказала я тихо. – А ты сам-то веришь?
Он молчал долго. Потом поднял на меня глаза.
Я не знаю. Я вообще ничего не знаю. Она всегда была... такой. Давление, истерики, вечно все не так. Но чтобы отца... Нет, не могу поверить.
А ты вспомни, – сказала я. – Вспомни последние месяцы его жизни. Как он себя вел? Что говорил?
Сережа задумался. Я видела, как меняется его лицо.
Он... он странный был. Молчаливый. Боялся чего-то. Я думал, работа достала. А однажды сказал: сынок, ты это... присматривай за собой. И за матерью присматривай. Я тогда не понял.
Я молчала, давая ему время.
А через месяц его не стало. Врачи сказали – сердце. А мама сразу квартиру на себя оформила, даже похороны не все оплатила, соседи помогали.
Он замолчал, уставившись в одну точку.
Лена, – прошептал он. – Ты думаешь, она могла?
Я не знаю, Сережа. Но то, что она написала... Так просто не пишут.
Он сидел, сгорбившись, и казался таким маленьким и жалким, что у меня на миг дрогнуло сердце. Но я тут же вспомнила, как он ушел с ней, даже не обернувшись. Как дал ключи без спроса. Как позволял ей хозяйничать в моем доме.
Что теперь будешь делать? – спросила я.
Не знаю. Она говорит, что ты все врешь, что сообщение сама придумала, чтобы ее подставить. Что пойдет в суд на тебя за клевету.
Я усмехнулась.
Пусть идет. У меня скриншоты сохранены. И в полиции есть.
Сережа поднялся.
Ладно, пойду я.
Иди.
У двери он остановился.
Лена, я... прости меня. За все.
Я не ответила. Просто закрыла за ним дверь и повернула замок.
Ночью мне снова не спалось. Я сидела на кухне, пила чай и смотрела в темноту. Мысли крутились вокруг одного и того же. Если она действительно убила мужа, то что ей стоит убить меня? Или просто сжить со свету?
Я взяла телефон, набрала деда Василича. Уже поздно, но я знала, что он не спит, старики часто не спят по ночам.
Дед Василич, – прошептала я. – А вы не помните, кто свекру врачебное заключение подписывал?
Тишина. Потом тяжелый вздох.
Помню, Ленка. Участковый врач был, старая такая женщина, тетя Поля. Она давно умерла. А заключение подписывал другой, молодой, приезжий. Я фамилию не запомнил.
Понятно, – я вздохнула. – Спасибо.
Ты это, Ленка, – сказал дед. – Ты осторожней. Очень осторожней. И если что – сразу мне звони. Я хоть старый, а не дам в обиду.
Я положила трубку и долго сидела неподвижно. За окном начинался рассвет. Третий день моей новой жизни. Жизни, в которой я одна против целого мира.
А в семь утра снова позвонили в дверь. Я подошла к камере. На экране была Нина Павловна. Одна, без Сережи. Стояла и смотрела прямо в объектив с каким-то странным, спокойным выражением лица.
Я открыла домофон.
Заходите, – сказала я. – Поговорим.
Домофон пискнул, открывая дверь подъезда. Я стояла в прихожей и смотрела на экран камеры. Нина Павловна не спешила, шла медленно, тяжело ступая по ступенькам. Я слышала ее шаги через дверь. Раз, два, три, четыре этажа. Остановилась. Звонок.
Я открыла дверь.
Она стояла на пороге в своем неизменном длинном пальто, с той же огромной сумкой, с которой приехала в первый раз. Только лица на ней не было. Бледная, под глазами синяки, губы плотно сжаты. Но глаза горели. Горели такой злостью, что мне стало не по себе.
Проходите, – сказала я и посторонилась.
Она вошла, окинула взглядом прихожую, будто проверяла, не появилось ли чего нового. Сняла пальто, повесила на ту же вешалку, где висело в первый раз. Сапоги скинула, даже не спросив, куда их поставить. Прошла на кухню, села на тот же стул, на котором сидела тогда. Я села напротив.
Чай будешь? – спросила я. Просто чтобы заполнить тишину.
Не отравишь? – усмехнулась она.
Я пожала плечами, встала, налила воды в чайник, поставила на плиту. Достала две кружки, заварку. Делала все медленно, специально, чтобы она видела: я не боюсь, я спокойна, я хозяйка здесь.
Чайник закипел быстро. Я заварила чай, поставила кружки на стол. Сахарница, ложки. Села напротив.
Ну, говорите, зачем пришли, – сказала я.
Она взяла кружку, отхлебнула, поморщилась – горячо. Поставила обратно.
Ты заявление на меня написала, – сказала она тихо. – В полицию.
Написала, – подтвердила я.
Дура ты, Ленка. Дура и есть. Думаешь, они меня посадят? За какие-то слова? Да я эти слова могла и не писать. Могли твой телефон взломать, мог кто угодно написать.
Я молча смотрела на нее. Она говорила и говорила, и чем больше говорила, тем больше я понимала: она боится. Очень боится. И это придавало мне сил.
Ты думаешь, я тебя боюсь? – продолжала она, повышая голос. – Да я таких, как ты, знаешь сколько перевидала? Все вы одинаковые: хапаете чужое, а потом строите из себя святых.
Чужое? – переспросила я. – Это моя квартира. Моя. Я ее получила от мамы. Ваш сын здесь только прописан. И то – прописан, а не собственник.
Свекровь дернулась, будто я ударила ее.
Ах, твоя! – зашипела она. – А на какие деньги она куплена? Твоя мать где деньги взяла? Не иначе как украла где-то!
Мать моя тридцать лет на заводе проработала, – ответила я спокойно. – Копила, откладывала. А потом квартиру эту получила по наследству от своей тетки, добавила и купила. Так что не надо про мать. Мою мать не трогайте.
Свекровь усмехнулась, но промолчала. Отхлебнула чай, поморщилась.
Чай у тебя паршивый, – буркнула она. – Заварки пожалела.
Я не стала отвечать. Просто сидела и ждала, что будет дальше.
Ты Сережу зачем в полицию потащила? – вдруг спросила она. – Он-то тебе что плохого сделал? Он, между прочим, ночь не спал, переживал. Заявление писал, что ты его выгнала, вещи не отдаешь.
Я чуть не поперхнулась.
Что? – переспросила я. – Какое заявление?
Он написал. Что ты его выгнала, что вещи его удерживаешь, что угрожала. Да, написал! – она торжествующе посмотрела на меня. – Так что не одна ты писать умеешь.
Я смотрела на нее и не верила. Сережа? Написал заявление? После того, как приходил просить прощения? После того, как сам сказал, что мать виновата?
Врете, – сказала я тихо.
Не вру. Можешь в полиции спросить. У них все зарегистрировано.
Я молчала. Внутри все кипело. Значит, он все-таки с ней. Значит, все его слова о раскаянии – ложь. Опять ложь.
И чего вы хотите? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Свекровь откинулась на стуле, сложила руки на груди.
Я хочу, чтобы ты отстала от нас. Забрала свое заявление. И мы разойдемся по-хорошему. Сережа вещи свои забрал, больше ничего не надо. Только чтобы ты не лезла куда не просят.
Я усмехнулась.
А про ваше сообщение забыли? Про то, как вы мужа в гроб свели?
Свекровь дернулась, будто ее током ударило. Лицо пошло красными пятнами.
Молчи, дура! – заорала она. – Ничего ты не знаешь! Ничего!
Я знаю достаточно, – ответила я. – И знаю, что вы его не просто так в гроб свели. И что врача тогда нашли какого-то, который подписал что надо.
Она вскочила, опрокинув стул. Глаза ее горели бешенством.
Ты!.. – задохнулась она. – Ты!.. Да я тебя...
Она рванулась ко мне, замахнулась. Я вскочила, отшатнулась, но она уже схватила меня за плечо, вцепилась ногтями.
Ах ты тварь! – заорала она. – Лезут везде, лезут! Я тебе покажу!
Я вырвалась, отбежала к двери. Сердце колотилось где-то в горле.
Вон из моей квартиры! – крикнула я. – Вон, или я полицию вызываю!
Она стояла посреди кухни, тяжело дыша, с перекошенным от злости лицом. Потом вдруг выдохнула, поправила халат, одернула кофту.
Вызовешь, – процедила она. – Вызовешь, а я скажу, что это ты на меня набросилась. Что ты меня избить хотела. Кому поверят? Мне, старой женщине, или тебе, молодой стерве?
Она шагнула ко мне, я отступила к входной двери.
И знаешь что, – продолжала она, приближаясь. – Я тебя все равно достану. Ты думаешь, у меня опыта нет? Есть. Я своего мужа... – она осеклась, но было поздно.
Что? – спросила я тихо. – Что вы сделали с мужем?
Она замерла. Смотрела на меня и молчала. Потом вдруг усмехнулась, нехорошо так, криво.
А ничего. Сам сдох. Сердце не выдержало. А я только помогла немножко. Лекарства вовремя не дала. Ну, думаешь, это убийство? Ха! Врач сказал – сердце. Кто проверять будет? Никто.
Я смотрела на нее и не верила своим ушам. Она сама, своими словами, только что призналась. Не на допросе, не под запись. Просто так, в порыве злости.
Вы... вы признаетесь? – прошептала я.
А чего мне признаваться? – она усмехнулась. – Слова – это не доказательство. А у тебя и записи нет. Да и кто тебе поверит? Старуха сама на себя наговаривает, скажут. Психичка старая.
Она подошла к вешалке, сняла пальто, оделась. У порога обернулась.
Но ты запомни, Ленка. Я тебя достану. Не сейчас, так потом. Ты у меня из этой квартиры вылетишь, как пробка из бутылки. Я умею ждать.
Она открыла дверь и вышла. Дверь захлопнулась.
Я стояла в прихожей, прислонившись к стене, и дрожала. Руки тряслись, колени подкашивались. Я сползла по стене на пол и сидела так, глядя в одну точку.
Сколько прошло времени, не знаю. Очнулась от звонка телефона. На экране высветилось: участковый.
Алло, – ответила я, голос сел.
Лена? Это лейтенант Соколов. У меня для вас новости. Мы провели проверку по вашему заявлению. Вы не могли бы подойти?
Когда?
Чем быстрее, тем лучше.
Я собралась, оделась и поехала в отделение.
В кабинете участкового сидел еще один человек, в штатском, с усталым лицом. Соколов представил его как следователя.
Лена, – начал Соколов. – Мы проверили вашу информацию. В том числе по смс, где упоминается смерть Николая Серегина.
И? – замерла я.
Следователь вздохнул.
Мы подняли архивные материалы. Дело о смерти Николая Серегина закрыли как несчастный случай. Но сейчас, с учетом новых обстоятельств, мы имеем право провести дополнительную проверку. Если вы готовы дать показания о том, что слышали сегодня от гражданки Серегиной...
Я кивнула.
Готова. И у меня есть диктофон.
Оба уставились на меня.
Что? – переспросил следователь.
Я включила диктофон сегодня утром, когда она пришла. Я думала, она будет угрожать. А она призналась.
Я достала телефон, нашла запись, поставила на воспроизведение.
В комнате повисла тишина. Голос свекрови звучал отчетливо, каждое слово было слышно.
А ничего. Сам сдох. Сердце не выдержало. А я только помогла немножко. Лекарства вовремя не дала. Ну, думаешь, это убийство? Ха! Врач сказал – сердце. Кто проверять будет? Никто.
Запись закончилась. Следователь и участковый переглянулись.
Это... это сильно, – сказал следователь. – Вы понимаете, что эта запись может стать основанием для возбуждения уголовного дела?
Понимаю, – кивнула я.
Она же не просто угрожала. Она призналась в преступлении. Давность, конечно, большая, но если найдут доказательства...
Следователь покачал головой.
Работаем. Лена, вы можете идти. Если что-то понадобится, мы вызовем. Будьте осторожны. Если она узнает про запись...
Я кивнула и вышла.
На улице моросил дождь. Я шла и не чувствовала ног. В голове крутилось одно: она убила. Она действительно убила своего мужа. И теперь хочет убить меня. Или просто сжить со свету.
Дома я первым делом проверила замки, закрылась на все засовы. Села на кухне, включила свет. Темнело рано, за окном сгущались сумерки.
Телефон зазвонил снова. Сережа.
Алло, – ответила я.
Лена, – голос у него был странный. – Мама пришла, сама не своя. Говорит, ты ее чуть не убила, набросилась с кулаками. Это правда?
Я засмеялась. Нервно, истерично.
Сережа, ты идиот. Твоя мать только что призналась мне, что убила твоего отца. Своими словами. У меня запись есть. И завтра она поедет в СИЗО.
Тишина. Потом его голос, почти шепот.
Что?
То. Слушай запись, если не веришь. Я тебе скину.
Я сбросила звонок и отправила файл. Потом выключила звук и села ждать.
Через час в дверь постучали. Я посмотрела в камеру. Сережа. Стоит, держится за стену, лицо белое.
Я открыла.
Он вошел, молча прошел на кухню, сел. Я села напротив.
Я послушал, – сказал он тихо. – Это правда?
Правда.
Он закрыл лицо руками. Плечи его затряслись. Он плакал. Я впервые видела, как Сережа плачет.
Она... она убила отца... – бормотал он сквозь слезы. – А я... я все эти годы думал, что сердце. Я ее жалел, защищал...
Я молчала. Что тут скажешь?
Что теперь будет? – спросил он, поднимая на меня красные глаза.
Завтра будет видно. Я отдала запись следователю. Пусть разбираются.
Он кивнул, вытер лицо рукавом.
Лена, прости меня. За все. Я дурак. Я должен был раньше понять, должен был...
Ты не виноват, – сказала я. – Ты не знал.
Но он знал. Где-то глубоко внутри он всегда знал. Просто не хотел признаваться.
Мы сидели молча. За окном совсем стемнело. Где-то вдалеке завыла сирена.
Сережа ушел под утро. Я не спала, сидела на кухне, смотрела, как за окном светает. В голове было пусто и тихо.
В восемь утра позвонил следователь.
Лена, гражданка Серегина задержана. Дала признательные показания. Спасибо вам за запись. Вы даже не представляете, как нам помогли.
Я положила трубку и заплакала. Сама не знаю от чего. От облегчения? От усталости? От всего сразу.
День тянулся бесконечно. Я не выходила из дома, боялась, что вдруг что-то случится. Но ничего не случалось. Только звонил Сережа, рассказывал, что мать увезли, что он был на допросе, что все подтвердилось.
А вечером в дверь постучал дед Василич.
Ну что, Ленка, – сказал он, войдя. – Говорят, свекровь твою замели? За старое?
Замели, – кивнула я.
Молодец, – он хлопнул меня по плечу. – Правильно сделала. А то развелось тут... Не боись, теперь все хорошо будет.
Я улыбнулась. Впервые за много дней.
Будем надеяться.
Неделя после задержания Нины Павловны пролетела как один день. Я почти не выходила из квартиры, только в магазин за продуктами и обратно. Дверь запирала на все замки, проверяла по три раза. Камера в коридоре работала круглосуточно, я то и дело заходила в приложение на телефоне и смотрела на пустую лестничную клетку.
Сережа звонил каждый день. Сначала я не брала трубку, потом начала отвечать короткими фразами. Он рассказывал, как проходят допросы, что говорит мать, что говорят следователи. Голос у него был чужой, сломанный.
Во вторник позвонил следователь, тот самый, с усталым лицом.
Лена, вам нужно прийти. Дать показания по делу. И еще кое-что обсудить.
Я оделась и поехала в отделение. В этот раз было не так страшно. Я уже знала, куда идти, знала, что меня ждет.
В кабинете сидел следователь и еще одна женщина, пожилая, в строгом костюме. Она представилась следователем по особо важным делам.
Лена, – начала она. – Мы провели проверку по факту смерти Николая Серегина. Благодаря вашей аудиозаписи удалось получить признательные показания от подозреваемой. Но есть нюанс.
Я замерла.
Какой?
Срок давности. Преступление было совершено восемь лет назад. По статье об убийстве срок давности – пятнадцать лет, так что тут все в порядке. Но есть проблема с доказательствами. Кроме признания и вашей записи, у нас ничего нет. Тела давно нет, экспертизу не провести, свидетели умерли или ничего не помнят.
Я молчала, переваривая информацию.
Что это значит?
Это значит, что суд может принять во внимание признание, но адвокат будет давить на то, что запись сделана незаконно, а признание получено под давлением. Если у нее будет хороший адвокат, она может отделаться условным сроком или вообще уйти.
У меня внутри все оборвалось.
То есть она выйдет?
Женщина вздохнула.
Не факт. Мы работаем. Ищем других свидетелей. Может, всплывут новые обстоятельства. Вы нам очень помогли, Лена. Без вас мы бы даже не начали проверку.
Я вышла из кабинета, и ноги сами понесли меня к выходу. На улице моросил дождь, холодный, противный. Я шла и не чувствовала ни капель, ни ветра. В голове было одно: она может выйти.
Дома я долго сидела на кухне, смотрела в одну точку. Потом позвонила Сереже.
Ты знаешь? – спросила я без предисловий.
Знаю, – тихо ответил он. – Мне тоже сказали.
Что будем делать?
Он молчал долго, так долго, что я уже хотела сбросить звонок.
Я нашел кое-что, – сказал он наконец. – В маминых вещах. Когда ее забрали, я остался в квартире, начал разбирать. Нашел старую тетрадь, мамину. Она там писала что-то вроде дневника. Не каждый день, а так, заметки.
И что там?
Сережа снова замолчал. Я слышала его дыхание.
Там про отца. Как она ему лекарства подсыпала. Не сразу, по чуть-чуть. Чтобы сердце сдало. И про врача там есть. Она ему заплатила, чтобы не вскрывали, написали, что сердце.
У меня похолодело внутри.
Ты отдал это следователю?
Нет еще. Боюсь. Это же мать.
Сережа, – сказала я жестко. – Она убила твоего отца. Ты понимаешь? Не просто свела в могилу, а именно убила. И если ты сейчас не отдашь тетрадь, она выйдет и снова начнет. Меня убьет, тебя, кого-то еще.
Он молчал.
Я приеду, – сказала я. – Жди.
Я вызвала такси и поехала к Сереже. Он жил в какой-то съемной комнате на окраине, я там ни разу не была. Долго плутала по дворам, нашла наконец.
Дверь открыл он сам. Осунувшийся, небритый, в мятой футболке. Провел меня в комнату. Там было бедно, но чисто. На столе лежала старая тетрадь в коричневой обложке.
Вот, – кивнул он.
Я взяла тетрадь, пролистала. Мелкий, убористый почерк, даты, записи. Про погоду, про хозяйство, про Сережу. А потом – про мужа. Без имен, без подробностей, но читалось между строк.
Сегодня дала полтаблетки. Спит хорошо. Завтра еще немного. Главное, чтобы не догадался. Врач сказал, что сердце слабое, так что все спишут.
Я перевернула несколько страниц.
Опять ругался. Пришлось увеличить дозу. Теперь точно не встанет.
Я закрыла тетрадь и посмотрела на Сережу.
Ты читал?
Читал, – кивнул он.
И ты еще сомневаешься?
Он закрыл лицо руками.
Я не знаю, Лена. Это же мать. Как я ее сдам?
А как она убивала твоего отца? – спросила я жестко. – Ты об этом подумал? Как он лежал и умирал, а она рядом сидела и смотрела? Или, может, помогала?
Сережа застонал сквозь зубы.
Я отвезу это в полицию, – сказала я. – Прямо сейчас. Если хочешь, поехали со мной. Если нет – я поеду одна.
Он поднял на меня глаза, красные, опухшие.
Поехали.
Мы ехали в молчании. В отделении нас сразу провели к следователю. Я протянула тетрадь, рассказала, где и как нашли. Следователь листал, хмурился, потом вызвал понятых, составил протокол.
Спасибо, – сказал он наконец. – Это меняет дело. Теперь у нас есть не только признание, но и косвенные доказательства. Экспертизу проведем, почерк сверим. Думаю, адвокату будет сложно отмазаться.
Мы вышли на улицу. Дождь кончился, выглянуло солнце. Сережа стоял рядом, сгорбившись, и курил, хотя бросил год назад.
Что теперь будет? – спросил он.
Не знаю, – честно ответила я. – Ждать.
Домой я вернулась поздно вечером. Уставшая, вымотанная, но с каким-то странным чувством внутри. Будто гора с плеч. Я сделала все, что могла. Дальше пусть закон решает.
Прошел месяц. Потом еще один. Сережа иногда звонил, рассказывал, что мать в СИЗО, что ей продлили срок, что нашли еще какие-то доказательства. Я слушала и кивала, но внутри уже не отзывалось. Это была чужая жизнь, чужая драма.
Я купила новый ноутбук, восстановила часть данных, доделала заказы. Начала понемногу работать. Дед Василич заходил иногда, чай пить, рассказывал новости. В доме все знали про свекровь, шептались за спиной, но мне было все равно.
В конце третьего месяца позвонил следователь.
Лена, приговор. Сегодня огласили. Нина Павловна Серегина признана виновной в убийстве мужа и покушении на мошенничество. Семь лет строгого режима. С учетом возраста – пять.
Я молчала, слушая.
Спасибо вам, Лена. Без вас бы мы не справились.
Я положила трубку и долго сидела, глядя в стену. Пять лет. Она выйдет через пять лет. Но к тому времени я уже буду далеко. Или просто буду сильнее.
Вечером пришел Сережа. Мы сидели на кухне, пили чай. Он молчал, я молчала. Потом он поднял на меня глаза.
Прости меня, Лена. За все. Я был дураком.
Был, – согласилась я.
Он вздохнул.
Можно иногда заходить? Не как муж, просто... поговорить?
Я посмотрела на него. Уставший, постаревший, сломанный. Но где-то внутри, может быть, начинающий заново.
Заходи, – сказала я. – Иногда.
Он кивнул, допил чай и ушел.
Я осталась одна. Подошла к окну. За ним светили фонари, шуршали шины по мокрому асфальту, где-то смеялись люди. Обычный вечер обычного города.
Я достала телефон, открыла приложение камеры. На лестничной клетке было пусто. Дед Василич, наверное, уже спит. Соседи сверху смотрели телевизор, сквозь стены доносился приглушенный звук.
Я закрыла приложение и набрала номер мастера по замкам.
Алло, это Лена с седьмого. Да, я уже делала у вас замки. Можно еще один поставить? На всякий случай.
Мастер пообещал прийти завтра.
Я положила телефон и улыбнулась. Впервые за долгое время – просто так, без причины.
Жизнь продолжалась. И, кажется, налаживалась.