Зинаида Павловна, женщина с крутым нравом и неиссякаемой энергией, всегда была грозой не только своей семьи, но и всей ЖЭКовской конторы, где проработала до самой пенсии.
В свои шестьдесят пять она выглядела на пятьдесят: подтянутая, с идеальной химической завивкой и строгим взглядом серых глаз, который заставлял внуков прятать недоенные конфеты, а невестку — лишний раз промолчать.
Жили они впятером в двухкомнатной квартире в спальном районе Екатеринбурга: Зинаида Павловна, её сын Алексей, его жена Марина и двое их мальчишек.
Лёша, как звала его мать, работал системным администратором в крупной фирме, был мужчиной спокойным, даже флегматичным, и обладал удивительной способностью не слышать то, что ему невыгодно было слышать.
Марина, женщина практичная и мягкая по характеру, вот уже десять лет пыталась выстроить с властной свекровью вооруженный нейтралитет.
Идиллия городской жизни, если так можно было назвать вечные препирательства из-за йогуртов в холодильнике и громкости телевизора, рухнула в один из дождливых сентябрьских вечеров.
Зинаида Павловна вернулась с прогулки не одна, а с газетой, мокрой от дождя, которую она торжественно водрузила на кухонный стол перед ужинающей семьей.
— Начиталась, — тихо сказала Марина, увидев заголовок «Райский уголок в глубинке: продается дом с участком».
— Смотрите, — Зинаида Павловна ткнула пальцем в размытую фотографию бревенчатого дома с резными наличниками. — Всего три часа езды. Свой огород. Свои огурчики, без нитратов. Воздух! Тишина! Я всю жизнь в этой бетонной коробке промучилась, хочу под старость лет человеческой жизнью пожить. Хозяйство вести: кур заведу, козу, своя сметана будет и творожок.
Алексей, не поднимая головы от тарелки с пюре, пробубнил:
— Мам, ты в прошлом году герань на подоконнике засушила, потому что поливать забыла. Какая тебе коза?
— Цыц! — оборвала его Зинаида Павловна. — Герань — это цветок, а коза — живность. Я в деревне у тетки в детстве каждое лето проводила, я знаю. Это мое последнее желание. Неужели вы мне откажете?
Последний аргумент был убийственным. Марина переглянулась с Алексеем. За десять лет брака она усвоила главное правило: спорить со свекровью, когда та говорит о «последнем желании», бесполезно.
Однако это желание могло меняться каждую неделю, но в момент произнесения оно было абсолютным.
— Зинаида Павловна, — мягко начала Марина. — А вы представляете, сколько там работы? Вода, скорее всего, из колодца. Туалет на улице. Дрова колоть надо, печь топить. Это вам не квартира с центральным отоплением.
— Научимся! — отрезала свекровь. — Не бояре. Лёша, ты мужик или кто? Дом посмотришь, печку починишь. Я старая, мне много не надо. А вы будете приезжать, отдыхать от города. Детям будет раздолье!
Торги длились две недели. Зинаида Павловна развернула мощнейшую кампанию: она перестала смотреть телевизор, демонстративно читала книги о пользе травяных чаев, вздыхала у окна и пару раз даже не стала спорить с Мариной насчет уборки, что было знаком вселенской скорби.
Алексей сдался первым. Марина продержалась дольше, но когда свекровь пообещала вложить в покупку свои накопленные «похоронные» (как она выражалась) и оформить дом на Алексея, аргументы закончились.
Супруги решили: пусть попробует. Заодно они посмотрят, как быстро пропадет ее энтузиазм.
Дом нашелся быстро. Тот самый, с газетной фотографии, оказался крепким, но требующим рук.
Участок в пятнадцать соток зарос борщевиком по пояс, крыльцо подгнило, а в доме пахло сыростью и мышами. Но Зинаида Павловна, увидев русскую печь, пришла в неописуемый восторг.
— Гляди, Лёха! Настоящая! Блины в ней печь — пальчики оближешь!
Алексей мрачно осматривал проводку, которая, судя по всему, монтировалась еще при царе Горохе.
Марина стояла во дворе под моросящим дождем и смотрела на заросли бурьяна, в которых угадывались очертания покосившегося сарая.
— И кто это будет вырубать? — спросила она мужа вечером в машине по дороге домой.
— Кто затеял, тот и будет вырубать, — отрезал Алексей, хотя в глубине души понимал, что мать в одиночку с борщевиком не справится.
Сделка состоялась в мае. Первый месяц прошел под эгидой великого переселения.
Зинаида Павловна носилась по дому как угорелая: переставляла привезенную из города мебель, вешала занавески, мыла, скребла.
Она завела тетрадку, куда записывала планы: «Понедельник — высадить рассаду помидоров (сорт «Бычье сердце»)», «Среда — договориться с бабой Нюрой о покупке кур (3 несушки)».
— Марина, ты не представляешь, как здесь хорошо! — кричала она в телефон, пока невестка, стоя в пробке, слушала восторженный ее голос. — Тишина! Только петухи поют! Соседка, баба Нюра, такая душевная женщина, уже рецепт соленых груздей дала!
Марина слушала и молчала. Она знала эту бабу Нюру. Та, по слухам, уже продала Зинаиде Павловне три лишних бидона и сплавила старую, больную козу, которую «совестно было резать, а кормить — накладно».
В конце августа грянули первые заморозки. А вместе с ними — первая катастрофа.
Печь, на которую так уповала свекровь, дымила нещадно. Алексей, приехав на выходные, два дня лазил по крыше, чистил трубу и матерился сквозь зубы так, что было слышно, наверное, даже в курятнике.
— Ну что, мать? Как тебе деревенская романтика? — спросил он, черный от сажи, вваливаясь в дом.
— А ты думал, сразу всё само сделается? — парировала Зинаида Павловна, подкладывая в печь сырые дрова, которые упорно не хотели гореть. — Жизнь на всем готовом захотели? Вон, дрова надо пилить. Завтра съездишь к леснику, договоришься.
Алексей только крякнул. В понедельник ему нужно было быть на работе. Самым тяжелым оказался сентябрь.
Дорогу развезло так, что от остановки автобуса до дома приходилось идти по колено в грязи.
Магазин был за три километра. Свет отключали два раза в неделю. Баба Нюра, «душевная женщина», оказалась той еще сплетницей и, вместо того чтобы помочь, только подливала масла в огонь, рассказывая, какие «ненормальные» городские покупают дома, а потом через месяц сбегают.
Коза, которую Зинаида Павловна гордо привела во двор в июле, оказалась настоящим исчадием ада.
Она не давала себя доить, бодалась и орала так, что закладывало уши. Сено, купленное у той же бабы Нюры, было прелым.
Куры, три жалких несушки, сидели на насесте и, кажется, готовились к неминуемой гибели.
Кульминация наступила в середине ноября. Зинаида Павловна простудилась, таская воду из колодца.
Температура поднялась под сорок. Соседка баба Нюра, заглянувшая «проведать», увидев состояние старухи, перепугалась не на шутку и вызвала «Скорую» из района, которая приехала только через четыре часа.
Алексей и Марина примчались на следующий день. Картина, открывшаяся им, была удручающей.
В доме стоял жуткий холод, в ведре замерзла вода, куры сиротливо бродили по сеням, а коза смотрела на них с нескрываемой ненавистью.
Сама Зинаида Павловна, закутанная в три одеяла, лежала на кровати и смотрела в потолок совершенно потухшим взглядом.
— Мам, ты как? — Алексей присел рядом.
— Плохо, Лёшенька, — прошептала она. Голос ее, обычно командирский, сел окончательно. — Чуть не померла. Всю ночь одна. Вода замерзла. Печь погасла. Дров нет. Думала, конец мне.
Марина, готовая к очередной порции критики, молча пошла растапливать печь и греть чай.
— Всё, — твердо сказала Зинаида Павловна, приподнимаясь на локте, когда в комнату вошла Марина с кружкой горячего чая. — Хватит. Наигралась. Продавайте этот сарай.
— Как это продавайте? — опешил Алексей. — Недавно же только купили... Ты сама хотела...
— Хотела да перехотела! — рявкнула свекровь, на мгновение вернув себе былую мощь, и тут же закашлялась. — Я старая женщина, больная. Мне здесь прикажете помирать? Ни козы, ни куры мне не нужны. И огород этот дурацкий не нужен. Продавайте. Срочно. И не смейте спорить!
— Зинаида Павловна, а как же ваши огурчики без нитратов? — не удержалась Марина.
Свекровь метнула в нее взгляд, полный праведного гнева.
— Молчи, Марина. Не до огурцов сейчас. Жизнь дороже. Лёша, ты понял? Продавай. Сегодня же звони риелтору.
Алексей, привыкший за жизнь выполнять материнские приказы, послушно кивнул. Но внутри у него, человека обычно покладистого, что-то щелкнуло.
Продажа дома затянулась до весны. Никто не хотел покупать недвижимость в промерзшей деревне зимой.
Зинаида Павловна доживала этот срок в городе, в своей комнате, и каждый день требовала отчета. Она подгоняла, звонила риелторам и ругалась с Алексеем.
— Ты почему цену низкую ставишь? Ты хочешь мать разорить?
— Мам, так никто не берет выше.
— А ты ищи! Не хочешь работать — Марину заставь.
Марина старалась не вмешиваться, но напряжение в доме выросло до небес.
Наконец, в марте дом продали. Потеряли почти треть от того, что за него заплатили.
Зинаида Павловна, получив на руки остатки денег, вздохнула с облегчением и... тут же заболела новой идеей.
— Деньги проживать надо, — заявила она за ужином. — А то лежат мертвым грузом. Инфляция их сожрет. Надо вложить в недвижимость.
Алексей и Марина насторожились.
— Я тут подумала, — продолжила свекровь, размешивая сахар в чае. — Жить в городе скучно. Воздух плохой. Но и в деревне одной тяжко. А вот дача... Дача — это идеал. Домик небольшой, садик, цветочки. Можно приехать летом, шашлыки пожарить. И не жить там постоянно. А?
Марина чуть чаем не поперхнулась.
— Дача? — переспросил Алексей.
— Дача, — уверенно кивнула Зинаида Павловна. — Я уже и район присмотрела. В сторону озера полчаса езды. Домики там хорошие, участки по шесть соток. Соседи приличные, не то что эта баба Нюра.
Марина положила ложку и посмотрела на Алексея. Тот смотрел в тарелку, но было видно, что желваки на его лице заходили.
Последний год был адом. Бесконечные переезды, просмотры, риелторы, дрова, больная мать, потеря денег, нервы. И вот опять.
— Нет, — тихо, но твердо сказала Марина.
Зинаида Павловна уставилась на нее с таким видом, будто та только что публично сняла скальп.
— Прости, что?
— Я сказала: нет, Зинаида Павловна. Мы отказываем вам. Мы не будем покупать вам дачу!
— Тебя, Марина, никто не спрашивает! — взвилась свекровь. — Это мое желание! Лёша, скажи ей!
Алексей поднял глаза. В них была усталость.
— Мам, а она права.
— Что? — Зинаида Павловна отодвинула чашку так резко, что чай пролился на скатерть. — Ты с ума сошел?
— Нет, это ты, кажется, с ума сошла, — Алексей встал. — Мы год на ушах стояли из-за твоей «мечты». Я там, в этой деревне, руки чуть не отморозил, ты чуть не загнулась от воспаления легких. Мы кучу денег потеряли. Марина извелась вся, пока тебя выхаживала. И теперь ты хочешь новую авантюру?
— Это не авантюра, а дача! Это вложение! — голос Зинаиды Павловны задрожал от гнева. — Вы что, хотите, чтобы я деньги эти проела? Чтобы они под подушкой лежали?
— Хотим, — спокойно ответил Алексей. — Лежи, мам. Трать на себя. Купи шубу. Съезди в санаторий. Хочешь, мы тебе путевку в Турцию оплатим? Но никаких дач. Мы с Мариной свою жизнь хотим пожить. Без твоих проектов.
Марина сидела, боясь дышать. Она впервые видела, чтобы Алексей так разговаривал с матерью.
Зинаида Павловна медленно поднялась из-за стола. Лицо её пошло красными пятнами.
Она открыла рот, чтобы выдать финальный, сокрушительный аргумент, но... осеклась.
Посмотрев на сына — взрослого, уставшего мужчину с сединой на висках, на невестку, которая, хоть и была "чужой", но ухаживала за ней этой зимой как за родной, пожилая женщина вдруг поняла, что её старые методы — наезд, давление, ультиматум — больше не работают.
— Значит, отказываете? — переспросила она жалобно.
— Отказываем, мам, — твердо сказал Алексей.
Она постояла еще секунду, потом развернулась и ушла в свою комнату, громко хлопнув дверью. В квартире повисла тишина. Марина перевела дух.
— Лёш, ты как?
— Нормально. Надо было давно так.
— Она теперь неделю будет молчать.
— Пусть молчит. Зато все целы будем.
Зинаида Павловна не выходила из комнаты до вечера. А вечером дверь скрипнула, и она появилась на пороге кухни, где Марина и Алексей пили чай. В руках свекровь держала свою тетрадку с записями, которые вела в деревне.
— Мам, чай будешь? — осторожно спросила невестка.
Свекровь молча подошла к мусорному ведру, демонстративно разорвала тетрадку пополам и выбросила.
— Буду, — сказала она, садясь на своё место. — Только покрепче. И печенье дай. Ваше, магазинное.
Алексей и Марина переглянулись. Напряжение медленно, но верно стало отпускать.
— Мам, а как же дача? — не удержался Алексей.
Зинаида Павловна макнула печенье в чай, откусила и, жуя, философски заметила:
— Да ну её в баню, эту дачу. Я, может, на эти деньги лучше курсы какие-нибудь пройду, по вязанию или по скандинавской ходьбе. В парке гулять полезнее, чем грядки полоть. Наработалась я за эту зиму на десять лет вперед.
Так и закончилась эта эпопея. Деньги от проданного дома так и остались лежать на книжке Зинаиды Павловны.
Периодически она пыталась заводить разговоры о том, чтобы «обновить мебель в зале» или «поменять окна», но о переездах и покупке недвижимости речи больше не шло.
Алексей с Мариной вздохнули спокойно. Через год, глядя, как свекровь с палками для скандинавской ходьбы бодро вышагивает по парку в компании таких же пенсионерок, невестка подумала: «А ведь хорошо, что мы ей тогда отказали. И ей хорошо, и нам спокойно».
Зинаида Павловна, столкнувшись как-то с бабой Нюрой в городе, гордо прошла мимо.
А когда та окликнула её, сухо кивнула и поспешила дальше. Деревенская жизнь осталась в прошлом.