Мои осенние сапоги, вернее, их жалкие остатки, лежали на газете. Я пыталась приклеить отвалившуюся подошву «Моментом», купленным на последние сотню рублей. В квартире пахло клеем и безнадегой. В долгах мы были, как в шелках: кредит на машину, просрочка по коммуналке, а я уже год без работы после сокращения.
Ключ щелкнул в замке. Вошел Виктор, мой муж. В руках у него поблескивали нарядные пакеты из гастронома «Гурман».
— Лиза, привет! — весело крикнул он, направляясь на кухню. — Заждалась? Сейчас устроим пир!
Я молча наблюдала, как он выкладывал на стол баночку красной икры, испанскую ветчину, какой-то замысловатый сыр с плесенью.
— Виктор, — голос мой звучал хрипло от накопившейся усталости. — Что это?
— Продукты, — удивился он. — Устал жутко, надо же как-то снимать стресс. Не макароны же жевать.
— А что жевать будем через неделю, когда и свет нам отключат? Или как дочке тетрадки купить? У Ани в школе завтра сбор денег на пособия.
Он медленно повернулся ко мне. Лицо его, такое открытое секунду назад, затянулось пленкой раздражения.
— Опять начинаешь? Я вкалываю как проклятый, мне хоть поесть нормально надо! Все деньги на вас уходят!
— На нас? — я встала, сжимая в руке тюбик клея. — Виктор, посмотри на меня. Я чиню обувь, потому что новой купить не на что. Я год в одном и том же потрепанном свитере. Дочь носит куртку на вырост. А ты тратишь семь тысяч на деликатесы!
— Семь, восемь… — он махнул рукой. — Я зарабатываю, я и решаю, на что тратить. Твое дело — бюджет распределять, раз сидишь дома. И если не можешь справиться, то это твои проблемы.
В горле встал горячий ком. Я пыталась говорить спокойно, но слова вырывались сдавленными, рваными:
— Мои проблемы? Это наши общие проблемы! Я не прошу у тебя бриллиантов, я прошу рассчитать хотя бы на месяц вперед! Нам нужно оплатить долг за садик, купить Ане пластилин, мне хотя бы самые дешевые сапоги, потому что я промокаю до костей!
— Ты превратилась в скрягу, Лиза, — холодно констатировал он. — Вечно ноешь, вечно считаешь копейки. Не ценишь, что у тебя муж кормилец. Право голоса имеет тот, кто приносит деньги в дом. Запомни это раз и навсегда. Вот когда будешь работать - тогда и будешь распоряжаться семейным бюджетом.
Он взял баночку икры и пошел в гостиную, включать телевизор. Я осталась стоять посреди кухни, глядя на его спину. Через полчаса он прошел спать, не сказав ни слова. Я допивала холодный чай и думала, что чувство одиночества в браке — самое острое. Оно режет тоньше, чем любая бедность.
Наутро я провожала Аню в школу. Осенний ветер рвал зонт из рук.
— Мама, — девочка потянула меня за рукав, — нам на труды сказали пластилин принести. Можно купить? Самый простой, я буду аккуратно.
— Конечно, рыбка, — я погладила ее по капюшону. — Купим после школы.
Вернувшись, я убрала со стола вчерашние «трофеи». Из пакета выпал чек. Я развернула его. Сумма 6820 рублей весело и беззаботно глядела на меня черными цифрами. Пластилин стоил девяносто. У меня не было даже этих девяноста. Придется лезть в заначку — тысяча рублей, отложенная на самый черный день, спрятанная в старой книге.
По дороге в магазин что-то хлюпнуло, и в сапог хлынула ледяная вода. Подошва окончательно отстала, превратив обувь в промокашку. Я дошла до ближайшей скамейки, села и просто смотрела, как с носка капает грязная вода. Отчаяние накрыло с головой. Мысль о разводе, как спасительная соломинка, мелькнула и погасла. Куда я денусь? Без работы, с ребенком, в долгах как… Нет, не в шелках. В тисках.
--------------
Я пошла на собеседование в убитых кроссовках, которые насквозь промокли за пять минут. В туалете торгового центра, дрожащими руками, натянула свои «залатанные» сапоги. Клей холодно щипал кожу.
Приемная в «ТрансЛогистике» сверкала стеклом и тишиной. HR-директор, женщина с внимательным взглядом, задавала четкие вопросы. Я отвечала автоматом, вся сознавая лишь один звук – тихий шлепок отклеивающейся подошвы при каждом шаге. Казалось, он гремел, как выстрел.
— Ваш опыт впечатляет, Елизавета, — сказала она. — Пройдем к финансовому директору.
Я встала. Раздался тот самый, невыносимо громкий в тишине, звук — шлепок оторвавшейся резины. Подошва левого сапога осталась на полу. Я замерла, чувствуя, как жар стыда заливает лицо. HR-директор бросила короткий, деловой взгляд на мою ногу.
— Всё в порядке?
— Да, просто… затекла нога, — пробормотала я, подбирая подошву и судорожно суя ее в карман пальто. По коридору шла, приволакивая левую ногу, стараясь идти на каблуке. Звук мокрой тряпки, шаркающей по паркету, преследовал меня.
Разговор с финансовым директором был пыткой. Я говорила о налоговых нагрузках и управленческом учете, а в голове крутилась одна мысль: «Только бы не вставать». Когда он, наконец, улыбнулся и сказал: «Мы вас берем. Выходите в понедельник», — мир поплыл. От облегчения. И от нового ужаса.
— Спасибо! — Я поднялась, инстинктивно перенося вес на правую ногу. И тогда отклеилась вторая подошва. Она шлепнулась на идеально отполированный пол с мягким, обвиняющим звуком.
В кабинете повисла тишина. Финансовый директор опустил глаза, затем медленно поднял их на меня. Его лицо стало непроницаемым.
— В нашей компании ценят безупречность, Елизавета. И внимание к деталям. Внешний вид — это тоже деталь.
— Дождь… я… простите, — я, не помня себя, выскочила из кабинета. В туалете, закрывшись в кабинке, разрыдалась, давясь слезами от унижения. Потом надела промокшие кроссовки и поехала домой. Победа обернулась позором.
Дома пахло креветками и белым вином. Максим стоял у плиты.
— Ну что, Лиза, как там твой шанс всей жизни? — спросил он, не оборачиваясь.
Я прошла в комнату, переоделась в старый халат и только тогда вышла к нему.
— Меня не взяли.
— Бывает, — пожал он плечами, смакуя соус. — Не судьба.
— Меня не взяли, потому что у меня на собеседовании от сапог отвалились подошвы. Они решили, что я неряха.
— Ерунда. Просто не повезло.
Я посмотрела на его расслабленную спину, и что-то щелкнуло.
— Нет, Максим. Это не невезение. Настоящая причина — ты.
Он обернулся, бровь поползла вверх.
— Я?
— Ты знаешь, почему эти сапоги развалились? Потому что позавчера, когда ты пришел пьяный, ты наступил на них каблуком, порвал подкладку и порвал стельку. Ты их убил. А когда я умоляла дать денег на новые, ты сказал, что мне и кроссовки сойдут.
В его глазах мелькнуло раздражение.
— Ой, да брось ты! Вечно ты себя жалеешь!
— Всё. Уходи.
Он засмеялся.
— Уходить? А ты как будешь одна? Куда ты денешься? С ребёнком, с долгами? Ты никому не нужна.
— Я нужна себе, — сказала я тихо и четко. — А твой игровой компьютер, дорогие часы и эта дурацкая коллекция виски — это неплохой старт, чтобы расплатиться с нашими общими долгами. Я продам всё. А тебе советую собрать свои вещи и уйти. Пока я не вызвала полицию, чтобы выдворили тебя с твоим самодовольным лицом.
Он смотрел на меня, и постепенно его уверенность поползла, как краска со старой стены. Он увидел не вечно оправдывающуюся, уставшую жену, а чужого, холодного человека.
— Баба с возу — кобыле легче, — буркнул он на прощание, но в его голосе уже не было прежней силы. Он собрал вещи удивительно быстро, как будто боялся, что я передумаю.
Когда хлопнула дверь, я опустилась на стул. В глазах стояли слезы, но плакать я не дала себе. Взгляд упал на чек, валявшийся на столе — 6820 рублей за сыр, ветчину и икру, которые он купил вчера. Мои руки сжались в кулаки.
Завибрировал телефон. Незнакомый номер.
— Елизавета? Это Алиса Сергеевна, из «ТрансЛогистика». Мы только что обсудили с Дмитрием Владимировичем вашу ситуацию. Мы всё равно хотим видеть вас в нашей команде. Ваша квалификация для нас важнее случайного казуса с обувью. В понедельник ждем. И… в первый же рабочий день мы выдадим аванс. Чтобы вы могли купить себе отличные сапоги.
Я не помню, что отвечала. Помню только, как смотрела в окно на уезжающее такси с его чемоданами и думала, что эта осень, наконец, закончилась.