➡️ Часть 1
Прошло два месяца их вынужденного брака, больше похожего на сделку. Время научило сосуществовать Сашу и Олю в одном пространстве с минимальными потерями.
Саша приходил на работу рано утром и уходил затемно. Отдел сбыта, который он возглавлял, под его нажимом начал показывать феноменальные результаты. Каждая закрытая сделка, каждый процент роста были для него не просто цифрами, а надеждой на жизнь для их семейной компании.
Компания его отца, благодаря мощным финансовым вливаниям отца Ольги и его собственному фанатизму, начинала выкарабкиваться из ямы.
Отец смотрел на него с благодарностью и виной, мать тихо вздыхала. Казалось, их задумка сработала.
Их с Ольгой совместное жилище — роскошная квартира с панорамными окнами и видом на реку — оставалось для Саши чужим пространством. Он спал там, иногда ел, доставленную из ресторана еду, чаще всего в одиночестве, и молча уходил на балкон с ноутбуком.
Ольга была тихим призраком, населявшим это пространство. Она не докучала Саше и не требовала внимания. Она просто была. И это её бесшумное присутствие почему-то раздражало его ещё больше.
Что-то изменилось в один дождливый четверг, когда мигрень, вызванная двумя бессонными ночами и литрами кофе, свалила Сашу с ног.
Он ушёл с работы и бледный бродил по дому в поисках лекарств. В аптечке их не оказалось. В отчаянии он зашел в комнату, которую Ольга скромно называла «библиотекой», и куда он никогда не наведовался. Это было пространство Ольги, а ему было совершенно не интересно вызнавать, чем она там занимается.
Он замер на пороге.
«Библиотека» была не комнатой, а миром. Пространство, залитое рассеянным светом из огромного окна, было наполнено жизнью, которой так не хватало всему остальному дому. От пола до потолка стояли стеллажи, плотно заставленные книгами.
Саша, сам читавший лишь бизнес-литературу и технические журналы, с изумлением водил взглядом по корешкам книг: Борхес, Кортасар, Платонов, Бродский, целые собрания японской и скандинавской прозы.
На отдельной полке ровными стопками лежали журналы — «Диалоги об искусстве», «Артхроника», зарубежные издания по архитектуре.
На мольберте у окна стоял незаконченный набросок тушью — сложная абстрактная композиция из линий и теней, поразительно точная и грустная.
На стенах были вывешены качественные репродукции, и Саша узнал Петрова-Водкина, Филонова, несколько каких-то современных художников о существовании которых он не подозревал.
«Серая мышь. Нет, синий чулок, — с привычным сарказмом подумал Саша, но сарказм на этот раз дал трещину. — Сколько же времени нужно провести в одиночестве, чтобы создать такую... вселенную?»
Он быстро ретировался, но образ комнаты, полной мыслей и красок, преследовал его. Как и воспоминание о графитовых набросках в альбоме, лежавшем на кресле.
Первый раз Саша посмотрел на Ольгу другими глазами на благотворительном вернисаже современной живописи. Их пригласил отец Ольги, и Саша, внутренне корчась, вынужден был играть роль внимательного мужа.
Они ходили по выставочным залам. Саша отстал от Ольги, уткнувшись в экран телефона, разбирая рабочие письма, когда его внимание привлек её голос. Не тот бесцветный, монотонный голос, который он иногда слышал за ужином, а другой — низкий, уверенный, наполненный тихой страстью.
Она стояла перед огромным полотном, испещрённым трещинами и напоминающим карту разрушенного города, и объясняла что-то паре пожилых коллекционеров. Она рассказывала им о полотне, его истории и смыслах:
–...Видите, здесь художник использует кракелюр не просто, как технику, а как метафору. Это не трещины по лаку, это шрамы памяти. Обратите внимание на этот красный мазок, скрытый под слоем серого цвета, — он как невысказанная боль, которая проступает сквозь годы забвения. Это очень перекликается с поздними стихами Мандельштама, с этим ощущением грусти и тоски...»
Сашу удивило, что к Ольге не просто прислушивались — её внимательно слушали. Гости выставки замирали рядом с ней. Даже самодовольный хозяин выставочной галереи подошёл поближе.
Саша вглядывался в неё. Он как-будто в первый раз увилел Ольгу. Её лицо, обычно такое бледное и замкнутое, сейчас было одухотворено. Глаза горели. Она была здесь не Ольгой Волынской, дочерью состоятельного человека, и не Ольгой Гордеевой, несчастной женой, на которой женились из-за выгоды. Она была сама собой. Экспертом. Рассказчиком. Женщиной, знающей и любящей свое дело.
В машине по дороге домой Саша обратился к Оле, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально:
—Ты где-то этому училась? Искусствоведению?
Оля вздрогнула, вынырнув из своих мыслей, и снова превратилась в свою тихую, закрытую версию.
—Нет. Просто интересуюсь. Читаю. Ходила на лекции... раньше.
—А рисунок в альбоме, в библиотеке — твой?
Она кивнула, глядя в окно машины.
—Это... просто хобби.
—Отец наверное не одобрял? — угадал он.
Она коротко мотнула головой и этот жест был красноречивее любых слов.
После этого что-то поменялось. Саша начал замечать мелочи.
Однажды за общим, все ещё молчаливым ужином, по телевизору шли новости с запутанным политическим сюжетом о Ближнем Востоке.
Саша, уставший после напряжённого рабочего дня, дал какой-то невнятный комменатий происходящим событиям.
Ольга, посмотрев на него внимательно, тихо, но четко поведала ему исторический контекст происходящих событий, назвала ключевых игроков и их интересы. Ее анализ был настолько точен и лишен клише, что он отложил вилку.
—Откуда ты всё это знаешь?
—Читала, — пожала она плечами. — Сначала от скуки, потом полюбила читать.
«Скука». Это слово было ее универсальным объяснением многих событий собсвенной жизни. От него веяло таким одиночеством, что у Саши щемило в груди.
Следующим вечером Саша приехал домой с работы раньше обычного. Уже привыкший к доставке из ресторанов, он потянулся к телефону, когда из кухни донесся запах чеснока, зелени и чего-то невероятно вкусного.
Он заглянул туда. Ольга, в простом фартуке поверх платья, деловито помешивала что-то в сотейнике. Через полчаса она поставила перед ним салатник с каким-то изысканным блюдом и тарелку с аппетитной пастой карбонара.
— Надеюсь, ты не против. Прочитала рецепт, решила приготовить, — сказала она, садясь напротив.
Он попробовал расставленные перед ним блюда, и мог с уверенностью сказать, что это было лучшей едой за последнее время, не потому, что она была сложной, а потому, что была домашней.
—У тебя хорошо получается готовить, — констатировал он, опустошая тарелку.
—Спасибо. Я иногда готовила раньше, — сказала она.
У него мелькнула мысль: «Интересно, для кого она готовила? Для отца или для кого-то ещё?».
Неловкое молчание за столом с каждым днём начало заполняться: сначала дежурными фразами о погоде, потом вопросами о работе. Ольга всегда задавала удивительно точные вопросы, вникая в суть.
Потом они спорили о последнем нашумевшем романе, который Саша, к своему удивлению, прочитал по Олиной рекомендации, мелькнувшей в разговоре.
Он спорил горячо, а она тихо парировала, но её аргументы всегда были логичными и железными.
Саша стал ловить себя на том, что ждет этих вечерних разговоров, что за обедом в офисе все чаще и чаще думает: «Интересно, что Оля скажет по поводу этого нового проекта? У нее нестандартный взгляд на вещи».
Его первоначальное надменное презрение к Ольге рассыпалось, как песчаный замок под напором волны. На его месте возникало сначала недоумение, затем уважение, а затем что-то еще, более тревожное и неконтролируемое — интерес, настоящий, живой интерес к человеку, который жил с ним под одной крышей.
А потом Оля уехала в Петербург, решила «просто побродить по городу, посетить музеи». Она осторожно сообщила об этом за неделю до поездки, словно спрашивая разрешения.
—Поезжай, конечно, — сказал Саша, даже почувствовав лёгкое облегчение.
У него была целая неделя без этого нарастающего напряжения, без необходимости разбираться в своих чувствах.
Первые сутки в одиночестве были раем. Полная свобода. Он включил на всю громкость музыку, которую Оля не любила, разбросал бумаги по всей гостиной, засиделся с друзьями до утра.
На вторые сутки тишина в квартире стала давить. Саша стал ощущать пустоту.
На третий день он вернулся с работы, и поморщился от запаха духов их помощницы по хозяйству. Он вдруг со всей остротой вспомнил Олин запах — запах фиалки и свежей бумаги.
Саша зашел в её «библиотеку». Книга с закладкой всё ещё лежала на столике. На кресле же был новый набросок — вид из окна их дома. Он посмотрел на этот рисунок и ощутил своё одиночество, которое Оля, сама того не зная, скрашивала.
Вечером он не выдержал и набрал её номер под надуманным предлогом. Он собирался уточнить, не видела ли она его документы.
Но их деловой разговор иссяк за минуту, а потом повисла пауза.
—Как там? Дожди? — спросил Саша, чтобы не класть трубку.
—Сегодня был дождь. Идеальная погода для похода по музеям. Там сейчас интересные выставки, — в ее голосе снова появились те самые живые нотки. Она рассказала ему о картине, которая её сильно впечатлила, о том, как меланхоличный стиль этой картины перекликается с питерским небом.
Саша сидел в темноте их спальни, слушал ее тихий голос в трубке и с абсолютной, ошеломляющей ясностью понял: он скучает по ней, по её присутствию, по тому, как она аккуратно перекладывает его бумаги на столе, по её вопросу «Как прошёл твой день?», который он раньше считал формальностью.
— Когда возвращаешься? — вдруг перебил он её на полуслове.
—В субботу. Рейсом в семь часов.
—Встретить тебя? — предложил он, и вопрос повис в воздухе, наполненный новым, непроизнесённым смыслом.
В трубке воцарилась долгая, полная изумления тишина. Саша представил её широко раскрытые глаза.
—Ты... ты же занят. Не нужно беспокоиться...Возьму такси.
—Я не беспокоюсь. Я хочу тебя встретить, — сказал он твёрже, чем планировал. Это была уже не просто формальностью. Это было заявлением.
В трубке повисло молчание.
—Хорошо. Я буду рада. Спасибо, — в её голосе послышалась робкая надежда.
Он попрощался и, положив трубку, долго сидел в темноте, глядя на огни города за окном. Вся его тщательно выстроенная за три месяца стена из сарказма, отчуждения и планов о будущем разводе рухнула в одно мгновение. Мысль о разводе казалась теперь кощунственной и чужой.
Он больше не думал о ней как о «серой мыши» или пешке в игре. Он думал о ней как об Оле, о женщине, чье возвращение он ждал с непонятным, тревожным и щемяще-сладким нетерпением.
И этот новый, внезапный клубок чувств был для него куда страшнее прежней неприязни. Потому что теперь в игре были не только проблемы, бизнес и долг перед семьей. Теперь в игре было его собственные чувства.
Часть 1 здесь
Как вам история? Поделитесь своим мнением:)