Начало истории – в первой части.
---
У метро «Выхино» всегда людно – даже поздним вечером, даже в будни. Я припарковался на Косинской улице и пошёл пешком. Ноябрь, мелкий дождь, фонари размываются в лужах. Я шёл в пальто и думал: ну и что я скажу? «Привет, сынок, мне сказали, что ты здесь?»
Я не думал найти его сразу. Скорее, ехал, чтобы сделать что-то – не сидеть в машине на парковке ресторана с этой картинкой в голове. Светка сказала «у входа в метро», но их там три.
Он стоял у северного выхода. Я узнал его со спины – по плечам, по тому, как наклонял голову. Это узнавание ударило неожиданно: я не видел его три года, и всё равно узнал за двадцать метров по плечам.
На нём была серая куртка – дутая, не по размеру, наверное чужая или из какого-то раздаточного пункта. Джинсы, кроссовки. В руке – да, картонный стакан. Он не просил активно, просто стоял, и стакан держал перед собой немного опущенно, не выставляя напоказ. Как будто сам не очень верил в то, что делает.
Я остановился. Смотрел на него секунд десять, наверное. Потом подошёл.
Он почувствовал – обернулся раньше, чем я окликнул. Увидел меня. И я увидел его лицо.
Он постарел. Не так, как стареют от времени – по-другому. От усталости, от улицы, от всего того, о чём я не знал. Под глазами тени, щёки запали. Но глаза – те же. Он всегда смотрел прямо, и сейчас смотрел прямо.
Секунду мы стояли друг напротив друга.
Потом он повернулся и быстро пошёл в сторону.
---
Я пошёл за ним. Не бежал – просто держал темп. Он шёл быстро, не оглядывался, свернул за угол, ещё раз. Я не отставал и не окликал – просто шёл. Так мы прошли квартала три.
Потом он остановился у какой-то подворотни и обернулся:
– Зачем ты идёшь за мной?
– Не знаю.
Он смотрел на меня. Дышал через нос – видно было, что запыхался. Или нервничал.
– Кто сказал?
– Светка Орлова. Случайно увидела.
Он слегка кивнул – как человек, которому объяснили что-то малозначительное.
– Ну и ладно. Иди домой, пап.
– Нет.
– Что «нет»?
– Не пойду.
Долгая пауза. Мимо прошли двое с пакетами из магазина, покосились на нас. Мы оба молчали, пока они не скрылись.
– Здесь есть кафе, – сказал я наконец. – Посидим. Я не собираюсь тебя ни в чём убеждать.
Он смотрел на меня – недоверчиво, с прищуром. Потом зачем-то посмотрел на свой пустой стакан.
– Десять минут, – сказал он.
---
Кафе нашлось через дорогу – стеклянное, с жёлтым светом внутри, «Хачапури и вино» по вывеске. Мы сели у окна. Алёша положил стакан на подоконник и долго изучал меню – я понял, что просто не знает, как себя вести.
– Заказывай что хочешь, – сказал я.
– Чай.
– И поесть.
– Не надо.
– Алёша.
– Хорошо. Хачапури.
Официантка приняла заказ и ушла. Мы сидели. За окном шёл дождь, по стеклу текли капли.
– Давно? – спросил я.
– Что?
– Вот так. Давно?
Он смолчал пару секунд.
– С весны. Сначала была комната, потом хозяйка попросила съехать. Долг накопился.
– Где ночуешь?
– По-разному. Есть один подвал. Иногда у людей.
Я слушал и держал руки под столом – чтобы он не видел, как я их сжимаю.
– Ты в порядке? – Глупый вопрос, я понимал.
– В порядке, – сказал он без иронии.
Принесли хачапури. Он начал есть – аккуратно, не торопясь, хотя я видел, что голоден. Это тоже что-то говорило о нём: не набрасывался, держался.
– Ты пьёшь? – спросил я.
Долгая пауза.
– Иногда. Меньше, чем раньше.
– Это правда?
Он поднял глаза:
– Зачем мне врать тебе?
Я поверил.
– Ты работаешь?
– Иногда. Разгрузка, мойка машин. Наличкой.
– Документы есть?
– Паспорт есть.
Мы помолчали. Я смотрел на него и думал: он сидит напротив меня и ест хачапури, и у него нет крыши над головой, и я – его отец. Это укладывалось в голове только как факт, не как ощущение. Ощущение придёт позже, ночью.
– Почему не позвонил? – спросил я.
Он отложил вилку.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно.
– Пап. – Он посмотрел в окно. – Ты помнишь, что сказал мне в больнице? В двадцать шестом году?
Я помнил. «Вот до чего довело твоё "не знаю"».
– Помню.
– И ты спрашиваешь, почему я не позвонил.
Это было не обвинение. Просто констатация. Это было хуже обвинения.
---
Мы просидели в этом кафе почти два часа. Я не планировал – просто не мог уйти. Разговор шёл урывками, с долгими паузами, в которых было больше смысла, чем в словах.
В какой-то момент он сказал:
– Я не держу на тебя зла. Просто хочу, чтобы ты знал.
– А что держишь?
Он подумал.
– Усталость, наверное. Я очень устал объяснять тебе, что я не такой человек, каким ты хочешь меня видеть. В какой-то момент просто перестал объяснять.
– Когда?
– Давно. Лет в шестнадцать, наверное. Я тогда показал тебе рассказ, помнишь? Написал про рыбалку, про нас. Ты прочитал и сказал, что запятые расставлены неправильно.
Я не помнил этого. Совсем.
– И всё?
– И всё. Не сказал, хорошо или плохо, интересно или нет. Только про запятые. Я тогда решил, что больше не буду показывать тебе.
Молчание.
– А потом всё пошло по нарастающей. Университет, работа, твои связи, которые я должен был использовать, а не использовал. Ты видел меня как проблему, которую надо решить. А я был просто твоим сыном, которому было очень одиноко.
«Которому было очень одиноко» – эти слова остались во мне, как заноза.
– Алёша, я не знал...
– Ты не спрашивал, – сказал он просто. – Это разные вещи.
Я хотел возразить. Что я работал, что я обеспечивал, что я желал ему добра – всё это было правдой. Но правдой было и то, что он говорил. Обе вещи умещались рядом, и от этого становилось совсем плохо.
– Я спрашиваю сейчас.
Он посмотрел на меня – долго, оценивающе.
– Да, – сказал он наконец. – Вижу.
---
Уходить не хотел никто из нас. Это было странно и немного болезненно – сидеть вот так, в кафе у метро «Выхино», в ноябрьский вечер, и понимать, что между нами что-то сдвинулось. Не стало лучше – просто стало честнее.
Когда мы выходили, я спросил:
– Можно я дам тебе денег?
Он остановился.
– На что?
– Ни на что. Просто деньги.
Долгая пауза.
– Хорошо.
Я отдал ему всё, что было в бумажнике – не считал, там было несколько тысяч. Он взял, убрал в карман не глядя.
– Ты придёшь? – спросил я.
– Не знаю.
– Я не ставлю условий. Просто спрашиваю.
Он кивнул – может, «да», может, «понял». Повернулся и пошёл. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за углом.
---
Домой я приехал в половине двенадцатого. Позвонил Тане – она была в Питере ещё несколько дней.
– Я его видел, – сказал я.
– И?
– Он не в порядке. Но живой. Разговаривали.
Пауза.
– Ты как?
– Не знаю.
Таня помолчала, потом сказала тихо:
– Коля, я тебе всегда говорила...
– Я знаю, что ты говорила.
– Ты не слушал.
– Я знаю.
Ещё одна пауза. Потом:
– Что теперь?
– Не знаю. Надо думать.
Я лёг в час ночи и долго лежал на спине в темноте. Потолок был тот же, что всегда. Дом тот же. Всё то же – только внутри что-то сместилось, как плохо закреплённая балка в перекрытии, и теперь надо было решать: или укрепить, или ждать, пока рухнет.
«Ты не спрашивал. Это разные вещи».
Мне пятьдесят восемь лет. Я строил дома всю жизнь – и не заметил, как разрушился свой собственный.
---
Продолжение – в третьей части.