Телефон завибрировал прямо посреди разговора о смете. Я скосил глаза – жена. Извинился перед партнёрами, вышел на террасу ресторана. На улице стоял ноябрь, я вышел в одном пиджаке, и первые несколько секунд просто смотрел на огни Садового кольца, не торопясь брать трубку.
Таня звонит редко. Если звонит в обед – значит, что-то случилось.
– Коля. – Голос у неё был такой, что я сразу сел на холодный металлический стул. – Звонила Светка Орлова, помнишь её? Они живут у Выхино. Она говорит... она видела Алёшу. У метро. Он просил деньги.
Я не ответил ничего. Просто держал телефон у уха и смотрел, как официант за стеклом убирает со стола хлебную корзину.
– Коля, ты слышишь?
– Слышу.
– Она говорит, он был в какой-то куртке... не нашей. Картонный стакан держал. Она не подошла, испугалась. Может, это не он? Может, перепутала?
Я знал, что не перепутала. Светка знает Алёшу с детства, они жили в одном доме на Авиамоторной, пока мы не переехали. Она бы не позвонила, если бы не была уверена.
– Хорошо, – сказал я. – Я разберусь.
Вернулся за стол, дожал встречу. Подписали предварительное соглашение на объект в Красногорске. Пожали руки. Я улыбался. Говорил нужные слова. А в голове крутилось одно: картонный стакан.
---
Мне пятьдесят восемь лет. Я руководитель строительной компании, которую строил двадцать два года – с нуля, с одной бригады штукатуров и подержанного «ГАЗика». Сейчас у нас четыреста человек, три крупных объекта одновременно, офис на Проспекте Мира с видом на парк. Я езжу на «Мерседесе» Е-класса – не потому что хочу пустить пыль в глаза, просто удобно и солидно, клиенты обращают внимание на такие вещи. Дом в Одинцовском районе, два этажа, участок двадцать соток. Таня занимается садом, у нас растут яблони и смородина, и по осени она варит варенье, которое я никогда не ем, но которое стоит в кладовке рядами, и это почему-то приятно.
Жизнь у меня правильная. Я всегда делал то, что надо. Вставал в шесть, работал до восьми вечера, не пил лишнего, не изменял жене. Платил налоги, платил зарплаты вовремя, платил за образование детей. У нас двое – Алёша и Катя. Катя младше на четыре года, сейчас живёт в Петербурге, работает дизайнером. Мы с ней разговариваем по видеосвязи каждые две недели, иногда чаще. С Алёшей мы не разговаривали три года.
Три года. Я даже не знал, где он живёт.
Теперь знаю.
---
Алёша родился в девяносто первом, в самый разгар всего этого. Таня рожала в августе, а по телевизору показывали танки. Я помню, как ехал из роддома домой и думал: что за жизнь его ждёт? Страна рассыпалась, деньги обесценивались, моя первая работа – мастером на стройке – платила столько, что Таня ходила занимать у соседей до зарплаты.
Но Алёша рос хорошим мальчиком. Это не просто слова отца – так говорили все. Спокойный, вдумчивый, читал много. В третьем классе выиграл районную олимпиаду по математике, я тогда взял его в кафе-мороженое и впервые в жизни почувствовал что-то похожее на гордость отца. Не ту гордость, когда хвастаешься перед коллегами, а настоящую – тихую, тёплую, немного неловкую.
Мы жили тогда в двушке на Авиамоторной. Я пропадал на объектах, Таня занималась детьми. Это было нормально, так жили все. Я приходил поздно, Алёша уже спал, утром я уходил рано – он ещё спал. По выходным я отсыпался или разбирался с бумагами. «Пап, пойдём в кино» – «не сейчас, сынок, у меня отчёт». «Пап, посмотри что я нарисовал» – «хорошо, покажи потом, я сейчас звоню».
Потом не наступало.
Я не был плохим отцом. Я не бил, не пил, деньги в дом приносил. Просто я был – рядом, но не здесь. Физически присутствовал, но мыслями всегда на объекте, на смете, на поставщиках. Таня иногда говорила: «Поговори с ним по-настоящему, он скучает по тебе». Я кивал и не понимал, о чём она. По-настоящему – это как?
Когда Алёше было лет двенадцать, мы как-то поехали вдвоём на рыбалку – Таня специально устроила, уехала с Катей к родителям. Мы сидели у воды, молчали, потом он спросил: «Пап, а ты кем хотел стать в детстве?» Я засмеялся и сказал: «Космонавтом, как все». Он помолчал и говорит: «А я хочу стать писателем». Я, помню, ответил что-то вроде: «Это не профессия, сынок, писатели не зарабатывают». И тема закрылась. Рыба не клевала, мы уехали раньше времени.
Сейчас я часто думаю об этом разговоре.
В школе Алёша учился хорошо – не блестяще, но стабильно. Поступил в Бауманку на факультет информационных технологий. Я был доволен: хорошее место, понятная специальность, будущее. Первый курс прошёл нормально, второй – с натяжкой, на третьем начались проблемы с посещаемостью. Таня говорила, что он возвращается поздно, иногда со странными друзьями. Я не придавал значения: студенты гуляют, это нормально.
На третьем курсе Алёша пришёл ко мне и сказал, что хочет бросить университет.
---
Мы сидели на кухне. Таня ушла в магазин – специально, думаю. Алёша сел напротив, руки на столе, смотрит прямо. Ему было двадцать лет, и он выглядел взрослым – как это бывает у молодых, когда они только нащупывают себя и ещё не сгорбились под грузом компромиссов.
– Я не хочу быть программистом, – сказал он. – Я не понимаю зачем. Мне там неинтересно.
– А что тебе интересно?
– Писать. Я пишу уже два года, у меня есть тексты...
– Алёша. – Я поднял руку. – Подожди. Ты понимаешь, что значит бросить Бауманку? Ты понимаешь, что потом? Куда ты пойдёшь с «я пишу»?
– Я не знаю. Но я не могу три года ещё...
– Не можешь – можешь. Люди делают то, что надо, а не то, что хочется. Я тоже не хотел двадцать лет назад вставать в шесть утра и ехать на стройку в мороз. Но вставал. Потому что иначе нельзя.
Он смотрел на меня. Долго. Потом сказал тихо:
– Ты когда-нибудь делал что-то потому что хотел сам?
Я не нашёлся с ответом. Это был хороший вопрос, но я не собирался этого признавать.
– Доучись. Потом делай что хочешь. Диплом на руках – и вперёд.
Он кивнул и ушёл в комнату. Через месяц я получил из деканата письмо: Лукьянов А.Н. отчислен по собственному желанию.
Разговор был жёсткий. Я кричал – не часто кричу, но тут сорвался. Говорил про деньги, которые выброшены, про то что я в его возрасте, про будущее, про ответственность. Он молчал. Не оправдывался, не плакал, просто смотрел мимо меня – туда, в стену.
Потом сказал: «Я найду работу».
И нашёл. Курьером.
---
Следующие пять лет были как затяжная война на истощение – без передовой, без окопов, просто постоянное низкое напряжение, которое иногда выплёскивается.
Алёша работал курьером, потом в баре барменом, потом ещё где-то. Жил с нами первый год, потом снял комнату с приятелями в Люблино. Мы виделись по праздникам – приходил на Новый год, на дни рождения. Разговаривали вежливо, как чужие люди, которых свела судьба за одним столом.
Я пытался помогать. По-своему. Звонил знакомым, нашёл ему место менеджера в одной компании – небольшой оклад, но перспективы. Он проработал три месяца и уволился. «Не моё». Я нашёл ему ещё место – в логистике, чуть лучше. Полгода. «Не моё».
– Что твоё? – спросил я однажды по телефону. Голос у меня был ровный, я контролировал себя.
– Не знаю пока.
– Тебе двадцать четыре года. Пора знать.
Долгая пауза.
– Я работаю над текстами. Есть несколько публикаций в интернете...
– В интернете. Понятно. Деньги платят за публикации в интернете?
– Небольшие.
– Небольшие – это сколько?
Он не ответил. Разговор закончился.
Таня говорила мне, что он пьёт. Не страшно пока, говорила, но часто. С теми же друзьями из Люблино. Я воспринял это как ещё один пункт в списке его провалов: бросил университет, не может устроиться, теперь ещё пьёт. Логика неудачника.
Я не понимал тогда – или не хотел понимать – что это не логика неудачника. Это симптом. Человеку было плохо, он тонул, и единственное, что я делал – стоял на берегу и говорил: плыви правильнее.
Когда ему было двадцать шесть, Таня позвонила мне на работу и сказала, что Алёша попал в больницу. Алкогольное отравление. Я приехал, он лежал бледный, капельница в руке. Я сел рядом, долго молчал, потом сказал:
– Вот до чего довело твоё «не знаю».
Это была, наверное, самая жестокая вещь, которую я когда-либо говорил своему сыну.
Он отвернулся к стене. Больше не смотрел на меня всё время, пока я сидел рядом.
---
Последняя встреча случилась три года назад. Ему было двадцать восемь, мне пятьдесят пять.
Он пришёл – неожиданно, без звонка. Я был дома, один, Таня уехала к Кате в Питер. Открыл дверь и не сразу узнал его: похудел, щетина, куртка не по сезону. Глаза трезвые, но усталые.
– Зайдёшь? – спросил я.
– Ненадолго.
Мы сели на кухне. Он попросил чаю. Я налил. Мы оба смотрели на кружки.
– Мне нужны деньги, – сказал он наконец. – Немного. Три месяца назад я начал лечиться. Есть центр, они берут небольшую сумму...
– Стоп, – сказал я. – Ты пришёл за деньгами.
– Да.
– А не для того, чтобы поговорить с отцом. Не потому что соскучился. За деньгами.
– Папа...
– Нет. – Я поднялся. – Я дал тебе образование – ты выбросил. Я находил тебе работу – ты уходил. Я оплатил тебе комнату – ты пропил. Сколько можно?
Он встал тоже. Спокойно, без злости. Это было хуже злости.
– Хорошо, – сказал он. – Не надо денег. Извини, что пришёл.
– Подожди. Я просто хочу понять: ты вообще собираешься что-то с собой делать или нет?
Он посмотрел на меня – долго, как тогда, в двадцать лет на кухне. И сказал:
– Ты знаешь, пап, я пытаюсь. Я пытался всё это время. Просто ты никогда не видел, когда я пытался. Ты видел только когда я падал.
Он ушёл. Я не остановил его.
Три года прошло с того дня. Ни звонка, ни сообщения. Я думал иногда: где он? Как? Но не звонил. Гордость – это тоже своего рода зависимость.
---
В тот ноябрьский вечер, после делового обеда, я сел в машину и долго сидел на парковке. Потом набрал навигатор: метро «Выхино».
Поехал.
---
Продолжение – в следующей части.