Глава 2
Перемена началась как шквал: звонок, а следом шум, гомон, хохот, разговоры.
Света тут же бросилась к подружкам, поправляя волосы, смеясь, щебеча обо всем и ни о чем одновременно. Она говорила, перескакивая с одной темы на другую, смеялась так заразительно, что подхватывали все. Словно весь класс — декорация для ее жизни.
Лена снова стояла рядом, как тень. Она не хотела привлекать внимание и очень беспокоилась, что ей начнут задавать ненужные вопросы: а почему медицинский, а когда решила… а когда уедешь? Но никто ни о чем не спросил. Она не была интересна одноклассницам.
Сергей, как всегда, стоял чуть поодаль, не вмешиваясь, но все внимание держал на Свете. Он ловил каждое ее движение, каждый наклон головы, каждый легкий поворот плеча.
…Учебный год ускользал — незаметно, быстро, бесследно. Впереди маячили экзамены, и село постепенно меняло ритм: вечерами в окнах дольше горел свет, по домам шептались о билетах, о комиссиях, о будущем.
Лена готовилась обстоятельно и упрямо — конспекты, тетради, учебники. Она учила не «для экзамена», а как будто прокладывала дорогу, шаг за шагом, не позволяя себе свернуть.
Света жила другим. Ее занимало только одно — выпускное платье, которое шила портниха в райцентре. Васильева с замиранием сердца и восторгом рассказывала Лене, как мама раздобыла редкий, легкий, дорогущий шелк, как будет смотреться кружевная вставка, какими сделают оборки и какие — непременно перламутровые — пуговички украсят лиф. Света говорила быстро, взахлеб, словно уже кружилась в этом платье, ловя восхищенные взгляды.
Лена слушала, кивала, иногда даже улыбалась, но внутри торопилась закончить разговор, остаться одной, вернуться к тетрадям. Не из зависти и не из злости — просто потому, что все это было ей сейчас, да и всегда, чужим.
У нее была своя цель, и она не хотела, чтобы Светкина легкость сбила ее с пути.
Школьные экзамены Лена сдала блестяще — спокойно, собранно, она методично делала именно то, к чему готовилась всю жизнь.
Когда объявляли результаты, она только кивала, сдерживая дрожь в пальцах. Пятерки были ожидаемы. Радость была тихой, глубокой, без прыжков — как уверенность, которая наконец получила подтверждение.
Света отделалась тройками и ничуть этим не тяготилась.
— Если уж я училась на тройки все время, — смеялась она, — то к чему сейчас стараться?
И тут же переводила разговор на другое, на важное — на выпускной, на платье, на туфли и косметику.
В конце июня выпускники получили аттестаты зрелости, а следом пришел и он — долгожданный выпускной бал.
Света была хороша так, что на нее оборачивались все: и парни, и девушки. Платье нежного персикового цвета облегало фигуру легко и точно, высокие шпильки вытягивали силуэт, распущенные кудри мягко ложились на плечи. Легкий макияж лишь подчеркивал ее красоту — ничего лишнего, все будто само собой. Сергей смотрел на нее так, словно мир вокруг перестал существовать.
Лена видела это и чувствовала, как внутри снова поднимается знакомая боль — глухая, терпеливая.
Грымов млел, не скрываясь, и Света вдруг позволила себе принять этот взгляд, задержать его, ответить улыбкой.
И он не уступал ей в красоте. Белая рубашка и кремовый костюм удивительно шли Сергею, подчеркивая его смуглую, гладкую кожу. Огромные синие глаза смотрели пронзительно и уверенно — и в этом взгляде было столько желания, что Светина крепость, выстроенная из насмешек и равнодушия, дрогнула и пала.
Весь вечер, а потом и всю ночь Сергей не отходил от Светы. Они танцевали, смеялись, на время исчезали из поля зрения и появлялись снова — вместе.
Лена наблюдала издалека, стараясь держаться спокойно, будто все это ее не касается. Но именно в ту ночь она поняла: детство закончилось. И не у всех оно закончилось одинаково.
Лена в своем скромном, по сравнению со Светиным, нежно-голубом платье выглядела тихо и трогательно. Никакого вызова, никакой нарочитости — простая линия, мягкий цвет, чуть собранные волосы.
В ее облике была своя миловидность, не броская, не кричащая, та, которую замечают не сразу. Но тягаться со Светой она не могла — не потому, что была хуже, а потому, что игра шла не по ее правилам.
Поняв это, Лена отошла в сторону. Без резких движений, без слез — просто сделала шаг назад, как человек, который осознал: партия сыграна. Она стояла у стены, глядя на танцующих, и впервые позволила себе не надеяться, а поставить большую, жирную точку.
Сергей же был на седьмом небе от счастья. Он смеялся, наклонялся к Свете, ловил каждое ее слово, каждое движение. Света принимала это легко и снисходительно — как нечто естественное, само собой разумеющееся. Она позволяла себя любить, не отдавая ничего взамен, и в этом тоже была ее власть над Грымовым.
Лена смотрела на них и чувствовала, как внутри медленно, почти незаметно, что-то закрывается. Не сердце — скорее дверь, за которой она слишком долго стояла, не решаясь уйти.
Ночь подходила к концу, и бывшие школьники, а теперь уже выпускники, по давней традиции пошли к реке встречать рассвет.
Было зябко, трава холодила ноги, над водой стелился легкий туман. Сергей снял пиджак и накинул Светлане на плечи — неловко, торопливо, с той заботой, которая вырывается сама.
Света поморщилась, тут же сбросила пиджак.
— Фу. Он мокрый. Ты, видно, сильно вспотел, когда танцевал. Я лучше померзну, чем буду идти в твоем вонючем пиджаке.
Сергей смутился, неловко улыбнулся, будто хотел что-то сказать — оправдаться или пошутить, — но не нашел слов.
Лена стояла чуть в стороне и подумала: «Я бы все отдала, чтобы сейчас мне, а не ей, Сергей накинул свой пиджак. Пусть влажный, пусть тяжелый от его пота…»
Ей было бы тепло просто от этого жеста. Но пиджак ей не был предложен.
Сергей почти сразу спохватился, засуетился, начал снова завоевывать расположение красавицы — шутками, улыбками, вниманием. И уже через несколько минут Света снова хохотала, запрокидывая голову, а он смотрел на нее с тем же прежним, безусловным обожанием, будто ничего не произошло.
Лена шла рядом, чувствуя, как прохлада поднимается от земли, и понимала: не все унижения кричат — некоторые проходят тихо, оставляя след надолго.
После того, как взошло солнце, осветив мир своим нежным светом и подарив свое ласковое утреннее тепло, Лена ушла быстро, почти бегом, не дожидаясь, не желая видеть, как Сергей пойдет провожать Свету.
Ей не нужно было этого видеть — ни его шага рядом с ней, ни того, как он будет наклоняться, слушая, ни ее смеха, уже не для всех.
Дома Лена молча скинула платье и легла спать, укутавшись в мягкую махровую простыню — подарок мамы, еще совсем недавний, из тех, что покупают на будущее и не успевают увидеть в деле. От этой простыни пахло чистотой и чем-то родным, добрым, любимым, и Лена на секунду прижалась к ней щекой, как раньше прижималась к маминому плечу.
Теперь она жила с бабушкой. Мама Лены умерла прошлой осенью. Долго и тяжело болела сердцем — так, что к концу вроде бы готовишься, а потом все равно оказываешься не готов.
Дом после этого стал тише, бабушка — старше, а Лена — взрослее, чем ей полагалось по возрасту. Некоторые вещи теперь грели ее не хуже слов — потому что слов от мамы больше не было.
Проспала Лена до обеда. Бабушка несколько раз подогревала завтрак, тихо заглядывала в комнату, но будить любимую внучку не стала — пусть поспит, ночь была длинной, тяжелой. Бабушка слышала, как внучка пришла и как плакала…
Разбудила Лену Света. Она постучала в окошко, и девушка сразу проснулась, будто ждала этого стука.
— Выходи, — позвала подруга. — Чего скажу — офигеешь.
Татьяна Алимова