Декабрьским утром 1847 года по тверскому тракту мчались сани. Шестидесятисемилетний старик торопился, в санях лежали готовые иконы, за которые в Твери обещали заплатить.
Деньги были нужны позарез, дома ждали ученики, которых надо кормить и учить. На крутом спуске лошади понесли, сани перевернулись, и художник погиб на месте.
В Петербурге случившееся почти не заметили.
Человека звали Алексей Гаврилович Венецианов, академик Императорской Академии художеств, придворный живописец. Он открыл первую в стране частную школу живописи и пропустил через неё больше семидесяти учеников. Двадцать лет тратил на чужих детей всё, что имел, и угас, по сути, нищим.
Тюльпаны, смородина и картины
Прадеда нашего героя звали Фёдор Проко, а семья его в Греции носила замысловатое имя Михапуло-Проко (по другим источникам, Фармаки-Проко). Где-то между 1730 и 1740 годами Фёдор вместе с женой Анджелой и сыном Георгием бросил всё и уехал в Россию. Семья обосновалась в Нежине Черниговской губернии, среди тамошней греческой диаспоры.
Местные жители, не утруждая себя выговариванием средиземноморских фамилий, быстро окрестили новоприбывших «Венециано». Кличка прижилась и со временем стала родовым именем.
Внук Фёдора, Гаврила Юрьевич, потянулся дальше, в Москву, где вступил в купеческое сословие по второй гильдии и завёл собственную лавку. Ассортимент у него был, прямо скажем, диковинный: рядом с саженцами смородины и тюльпанными луковицами на прилавке стояли картины и гравюры.
Именно в этой необычной лавке 7 февраля 1780 года и рос будущий основоположник русской жанровой живописи (а тогда просто мальчик Алёша, которого отец прочил в землемеры).
Рисовать он начал рано. Первым наставником оказался некий старик по имени Пахомыч. О нём почти ничего не известно, кроме того, что он научил мальчишку растирать краски и натягивать холст на подрамник. Серьёзной школы за плечами у Венецианова не было и не будет ни тогда, ни потом, он так и останется самоучкой до конца жизни.
Отец, правда, о художествах и слышать не хотел. Сын получил практическое образование в московском пансионе, поступил на службу в Чертёжное управление и вскоре оказался в Петербурге. Должность ему досталась незавидная, помощник землемера. Занятие скучное, зато кормит.
Но вот только Алексей Гаврилович и не думал бросать кисть.
«Часто по целым часам стою перед картиною...»
1807 год стал для Венецианова поворотным. Ему удалось получить место в Канцелярии директора почт Дмитрия Трощинского: разъезды прекратились, служба перестала пожирать всё время. Освободившиеся часы чиновник тратил единственным доступным ему способом, он пропадал в залах Эрмитажа.
Много позже он опишет это так:
«Часто по целым часам стою в Эрмитаже перед картиною и дохожу, как-то, как это сделано и отчего оно так поразительно хорошо».
Двенадцать лет он копировал старых мастеров, разбирая мазок за мазком, переход за переходом.
Там же, в Петербурге, Венецианов познакомился с Владимиром Боровиковским, автором портрета Лопухиной (того, что по сей день висит в Третьяковке). Боровиковский к тому времени уже состарился, отошёл от светских заказов и доживал свой век за иконописью. Но глаз у него оставался острым, а рука твёрдой.
Венецианов говорил о Боровиковском с благоговением. Старый мастер учил его видеть свет и понимать полутени, работать пастелью так, чтобы краски дышали. Для Венецианова эти уроки оставались единственным подобием профессионального образования на всю жизнь.
А ещё у него случилась первая неприятность, причём такая, что мало не показалось.
В 1808 году Алексей Гаврилович решил издать «Журнал карикатур на 1808 год в лицах», по сути, первое в стране сатирическое издание с рисунками. Замысел был хорош, но недолговечен.
Кто-то услужливо поднёс листы Александру I, и государь, без труда узнавший на одном из рисунков влиятельного вельможу, пришёл в ярость. Весь тираж конфисковали и сожгли. Венецианов остался с долгами и горьким опытом.
Не скрою от читателя, что эта история ничему его не научила. Через четыре года, в 1812-м, он снова взялся за карикатуры, на сей раз на французов и дворян-галломанов. Но тут уж время было другое, и листки его расходились по лавкам тысячами.
Сарай с выломанной стеной
А между тем в его жизни происходили вещи удивительные. В 1811 году Венецианов явился в Академию художеств с автопортретом, за который ему дали статус «назначенного» (предварительная ступень к членству). Следом он взялся за групповой портрет академического инспектора Кирилла Головачевского с тремя воспитанниками и написал его так, что Академии ничего не оставалось, кроме как признать самоучку из Чертёжного управления полноправным академиком.
Человек без единого дня формального художественного образования получил звание, о котором грезили выпускники с дипломами.
Четырьмя годами позже, в 1815-м, Алексей Гаврилович обвенчался с Марфой Афанасьевной Азарьевой, дворянкой небогатого рода. Одна за другой появились на свет дочери Александра и Фелицата, а в марте 1819 года Венецианов выхлопотал отставку и забрал семью из столицы в крошечное имение жены, деревню Сафонково Тверской губернии, семьдесят крепостных душ. Петербург остался за спиной.
Читатель спросит, зачем. Зачем бросать Петербург с его заказами и знакомствами, зачем отказываться от академического звания?
А вот зачем. Ещё в петербургские годы Венецианов наткнулся в Эрмитаже на полотно француза Франсуа Гране «Внутренний вид капуцинского монастыря в Риме».
Это был как удар молнии. Свет на той картине падал не по академическим учебникам, а так, как падает в жизни, косо, рассеянно, живо. Венецианов не мог забыть увиденного и позже признавался:
«Сия картина произвела сильное движение в понятии нашем о живописи... Я решился победить невозможность, уехал в деревню и принялся работать. Для успеха в этом мне надобно было оставить все правила и манеры, 12-летним копированием в Эрмитаже приобретенные».
Итальянский монастырь и русское гумно, звучит нелепо? А вот Венецианов так не считал.
В 1822 году он задумал написать внутренний вид обычного деревенского сарая, где молотили хлеб. Для этого велел крестьянам выпилить переднюю стену, чтобы свет падал на сцену как следует, настоящий, со всех сторон. Работал весь световой день, а ночью не мог дождаться рассвета.
В апреле 1824 года «Гумно» было показано Александру I. Но перед этим Венецианов привёз картину в Петербург и показывал знакомым. В письме Милюкову он жаловался:
— «Гумно» моё всеми принято очень хорошо, кроме художников, но государь его ещё не видал.
Художники, стало быть, нос воротили, зато государь оценил. Александр I приобрёл полотно за три тысячи рублей. Издатель и путешественник Свиньин восторгался:
«Наконец мы дождались художника, который прекрасный талант свой обратил на изображение одного отечественного, на представление предметов, его окружающих, близких его сердцу и нашему».
Триумф? Да, но очень короткий.
Семьдесят учеников и одна трагедия
После «Гумна» появились «Спящий пастушок» и «Захарка», а следом «На пашне. Весна» и «На жатве. Лето». Крестьянки на его полотнах напоминали античных богинь, а мальчишки с топорами за поясом смотрели на зрителя с такой серьёзностью, что дух захватывало.
Но Венецианов не просто писал крестьян, он взялся их учить.
Где-то между 1823 и 1825 годами в Сафонково стали приезжать первые ученики. Венецианов подбирал мальчишек изо всех сословий (и из крепостных тоже), кормил их и одевал, учил рисовать с натуры и ни копейки за это не брал. Его метод был прост и совершенно противоречил академическим правилам.
В Академии начинали с копирования гипсовых слепков, у Венецианова ученик с первого дня садился перед живым предметом и живым пейзажем.
«Неодушевлённые вещи (стены, окна, мебель) стоят перед неопытным художником смирно, неподвижно, - объяснял он, - и дают ему время точнее всмотреться в отношение одной части к другой, как в линиях, так в свете и тени».
Добавлю от себя, что за двадцать лет через его школу прошли больше семидесяти человек. Среди них были Алексей Тыранов (получивший потом золотую медаль Академии) и Сергей Зарянко, ставший впоследствии профессором. Двоих крепостных учеников (Алексеева и Златова) Венецианов при помощи поэта Жуковского выхлопотал на волю.
Но была и другая история. Самым талантливым из его учеников оказался крепостной парень по прозвищу Сорока, Григорий Васильев из деревни Покровское, принадлежавший помещику Николаю Милюкову. Отправляя Григория обратно к барину после обучения, Венецианов написал Милюкову:
— Возвращаю вам вашего Григория с приростом. Моему племяннику Мише на эту станцию уже и не попасть.
Венецианов умолял помещика отпустить парня на волю, Сорока мог бы учиться дальше, мог бы поступить в Академию. Милюков отказал. Для менее одарённых учеников Венецианову удавалось «испросить у господ полную свободу», а вот Сороке было суждено до конца дней оставаться в неволе.
Через шестнадцать лет после гибели учителя, в апреле 1864-го, Григория Сороки не стало. Перед этим он писал жалобы от крестьянской общины на грабительские условия «освобождения», за что был отдан под суд и приговорён к наказанию. Талантливейший ученик Венецианова так и не узнал настоящей свободы.
«Марфуня, лучше бы она взяла меня с собой...»
Читатель, наверное, уже догадался, что деньги у Венецианова кончались. Семьдесят учеников на собственном содержании, шутка ли. Заказы на портреты почти иссякли, доходов от имения хватало еле-еле. Пришлось продать часть земли, заложить поместье.
В 1830 году, когда дела стали совсем плохи, Алексей Гаврилович обратился за помощью к императору Николаю I. Казна положила ему три тысячи рублей ежегодного содержания, на грудь повесили Владимира четвёртой степени, а к фамилии прибавился титул - придворный живописец. Это на время отсрочило полный крах, но не предотвратило его.
А в 1831 году, в разгар холерной эпидемии, умерла жена. Марфа Афанасьевна, тихая, часто болевшая женщина, скончалась от нервной горячки. Эта рана так и не затянулась.
Спустя полтора десятилетия Венецианов изливал душу в письме брату Павлу и строки эти невозможно читать спокойно:
«Осталось у меня только в живых, близких моему сердцу две дочки, остальные все умерли; самая большая для меня была потеря моей дорогой Марфуши, которая зовёт меня к себе днём и ночью... Без неё жить трудно, работать не могу, стал как младенец, ничего не соображаю; хочу рисовать этюд, а у меня получается корова... Видно, мысль и разум мои взяла с собой Марфуня, лучше бы она взяла меня с собой...»
После 1839 года он уже не выставлялся. Писал иконы для церквей, чтобы оплатить содержание учеников. Столица о нём забыла, а те, кто помнил, отзывались снисходительно.
Почему Академия не простила
А теперь, читатель, мы подошли к тому, о чём сказано в заголовке.
Место профессора в Академии художеств Венецианов так и не получил. Его попытки войти в академическую систему, предложить свой метод преподавания провалились одна за другой. Попытка войти в состав создаваемого Московского училища живописи и ваяния тоже не увенчалась успехом. Официальные академические круги относились к его деятельности неодобрительно (так деликатно выражаются историки).
А суть была проста. Венецианов учил с натуры, без копирования гипсовых слепков и заученных образцов. Для академических профессоров это было всё равно что красная тряпка для быка.
Самоучка, не получивший настоящего образования, посмел учить других? Да ещё крепостных мальчишек, которым (по мнению иных господ) только сад копать и годилось?
Знающие люди рассказывали, что когда Венецианов в очередной раз предложил Академии принять его метод, ему ответили примерно так.
— Помилуйте, Алексей Гаврилович, какая же это метода? Это баловство. У вас мальчишки табуретки рисуют, а у нас Аполлон Бельведерский.
Венецианов возражал спокойно. В одной из своих статей он объяснял, что ученик должен сперва научиться видеть натуру «как она есть», без ориентира на образцы «а-ля Рембрандт» или «а-ля Рубенс». Академию это не убедило.
Невольно он оказывался конкурентом профессорско-преподавательского состава, да ещё и опасным. Воспитанники его школы увозили с академических выставок золотые медали, а критик Григорович в своём обзоре подчёркивал, что работы Венецианова подкупают «верностью и приятностью красок и чрезвычайной точностью исполнения света и тени».
Вот ведь какая штука, Академия спокойно принимала работы его учеников и выставляла их. Награды раздавали щедро, а самому Венецианову не досталось ни кафедры, ни официального признания школы.
Он воспитал целую плеяду живописцев (среди них были, к слову, и будущие ученики Карла Брюллова, который тоже бы не погнушался венециановской подготовкой), но формально школа его оставалась частным делом одного стареющего помещика из тверской глуши.
Вот так обстояли дела к декабрю 1847-го, когда Алексей Гаврилович загрузил в сани готовые иконы и выехал по тверскому тракту навстречу своей нелепой гибели.
В Твери и по сей день существует художественный колледж, носящий имя Венецианова. Молодые люди учатся там за государственный счёт.
У деревни Поддубье, где перевернулись те роковые сани, поставлен памятный крест. Младшая дочь Фелицата завещала часть своего состояния Академии художеств. На эти деньги учредили стипендию имени Венецианова, которому Академия при жизни отказала в профессорской кафедре.
Что тут скажешь? Вот она, судьба-то, какова.