Над рекой вдруг разнёсся глухой грохот заведённого двигателя. Катер на переправе, словно нехотя, с натугою оторвался от берега, дёрнулся, лихо развернулся и пошёл к противоположной стороне Уфимки. Над водой поползло облако чёрного дизельного дыма, тяжёлое, маслянистое; оно медленно поднялось, потянулось вдоль реки и растворилось в прибрежных зарослях, как растворяются на ветру всякие земные приметы.
Я стоял на носу. Ветер и брызги били мне в лицо. От раскаленного на солнце железа пахло соляркой, горько и резко. Река была тёмная, холодная, вся в водоворотах; она мчалась навстречу, словно хотела опрокинуть нас назад. Через несколько минут, обогнув отмель, катер с шумом, со скрежетом днища врезался в песчаный берег на краю деревни Дудкино, и я в этот миг, в прыжке, оказался первым на суше, с тем мальчишеским торжеством, которое бывает только в детстве.
В те времена Дудкино ещё жило своей сельской жизнью, вернее сказать, доживало. Совхозные поля, швейной фабрики «8-е марта», в шестидесятые годы отдали под садовые товарищества, и этим, кажется, поставили крест на самом хозяйстве. На пустыре стоял полуразобранный комбайн, ржавый, косой, как памятник тому, что было и ушло. Деревня держалась на остатке сил. Хотя чуть к северу, в Верхнем Дудкино, стояли относительно новые совхозные дома на несколько хозяев, еще работала библиотека, школа и магазин, и всё это выглядело так, будто кто-то упрямо поддерживает огонёк в почти погасшей лампе.
Деревенский магазин был старый, деревянный, ещё тридцатых годов, выкрашенный в зелёное несколькими слоями краски, выгоревшей и шелушащейся на солнце. Внутри стоял затхлый запах сырости, нюхательного табака и бакалеи; казалось, этим запахом было пропитано всё, от печенья до пачек овсяного толокна, которое мне, кстати, очень нравилось, и я часто покупал его именно здесь. Хлеба не было, как не было и дорог, по которым можно было бы его привезти. Как вообще сюда доставляли продукты, оставалось для меня загадкой; я лишь видел на полках то, что было, и принимал это как должное, как принимают в детстве и бедность, и скудость, и необъяснимую обыденность.
Особенной популярностью у деревенских и у садоводов пользовалась маленькая полка с винно-водочными изделиями. Выбор был невелик и разительно отличался от Уфы. Водка продавалась редко, а чаще стояло дешёвое плодово-ягодное вино, вроде Солнцедара, да горький напиток Стрелецкий. Этот скудный ассортимент вызывал у людей тихое, упорное возмущение. При этом они почему-то называли бутылку со стрельцом в красном мундире на этикетке Старкой. Я, стоя в очереди и глядя на эту картину, испытывал недоумение, не понимая, что им не нравится. Мне было тогда невдомёк, что стоило это горькое питьё почти как водка, а градусов в нём было меньше, и что Старкой его называли просто по заблуждению, как часто именуют вещи по-своему, не заботясь о точности.
У нашей семьи, по сути, была настоящая дача. Летом мы жили там почти всё время. Родители ездили отсюда же на работу, а я оставался с младшей сестрой. Наш участок был на крайней к реке линии, с собственной калиткой; я выбегал к воде по десять раз на дню, если позволяла погода, и, по правде, на реке проводил всё время. Берег напротив деревни тогда ещё не зарос ивой, и почти напротив каждого дома стояла деревянная лодка. Можно было забраться на неё и качаться на волнах от буксиров, тянувших многочисленные плоты. А если везло и проходила Заря, поднималась такая волна, что казалось, будто это уже не река, а море, и в тебе что-то сладко замирало от восторга.
На берегу я встречал паром, когда мама возвращалась с работы, рыбачил, купался, подолгу сидел на тёплом песке. Иногда присоединялся к компаниям каких-то художников, которые время от времени появлялись здесь и рисовали местные пейзажи, молчаливые, простые, со своим неброским достоинством. Через лес ходил на озеро Долгое, лежавшее неподалёку, тёмное, спокойное. Всё в кувшинках и лилиях. И всё это была счастливая жизнь советского школьника, беззаботная и бесконечная, как кажется в детстве.
Я ждал, когда созреют яблоки. Но вот беда; в нашем саду были только поздние сорта, ни одного летнего. В самом углу росла Боровинка. Созревала она к концу августа, но первые, поеденные плодожоркой плоды валялись под деревом гораздо раньше, и я был им рад так, как радуются только чему то долгожданному. Я до сих пор не могу забыть эти крупные полосатые яблоки. Когда они дозревали, вкус у них был удивительный. Нежная мякоть становилась наливной, сочной. Мы ели их прямо с дерева, и я даже не припомню, чтобы мы собирали их в отдельные корзины и везли в город; так, по нескольку штук, в довесок к прочему, что везли из сада в домой.
Очень было жаль, когда в 1978 году морозы под минус пятьдесят выкосили почти все плодовые деревья в саду. А наводнение на следующий год, когда над водой торчали только крыши садовых домиков, добило их окончательно. Остались самые выносливые; Уральское наливное, Шаропай, Антоновка. Да и те пришлось обрезать на обратный рост, начинать заново, словно сама природа вычеркнула сад и велела переписать его с чистого листа.
Много позже, когда я купил домик в деревне и начал закладывать свой яблоневый сад, я стал искать Боровинку. Покупал у торговцев на рынке, с надеждой, с детским упрямством взрослого человека. Но когда дерево начинало плодоносить, оказывалось, что это совсем другой сорт. И всё же я нашёл этот старинный сорт, или, вернее, он нашёлся сам. Это стало для меня сюрпризом. В прошлом году у меня в саду обильно заплодоносила яблоня; черенки для прививки мне кто-то когда-то дал, сказав просто: хороший сорт. Так она и росла без особых ожиданий, без понимания, что это за дерево.
И вдруг, в созревших яблоках я узнал Боровинку. Удивлению моему не было предела. Тем более, что как раз в тот год из Мичуринского сада Тимирязевской академии я получил, наконец, долгожданные черенки Боровинки и уже успел их привить по весне. Вот так порой материализуются желания, в странной, не самой торжественной форме, и не самые сокровенные, но всё равно дорогие.
Теперь растёт Боровинка у меня в саду в память о советском детстве, о родителях, о речке, с которой у меня было связано больше тридцати лет жизни. В память о домике, построенном отцом, о подростковых друзьях, с которыми проводил дни у воды, о соседях, к которым ходили в гости и за молоком. В память о том беззаботном, счастливом времени, которое потом назовут «застоем» и в которое порой так хочется вернуться.
Виталий Брыкин,
Уфа, март 2026 г.