Дима произнёс это так, будто только что решил задачку по арифметике. Просто. Элегантно. Чужими руками.
Наташа смотрела на мужа и не узнавала его лица. Или, наоборот, узнавала — впервые до конца.
— Подожди, — сказала она медленно. — Ты сейчас серьёзно?
— Ну а что? — Дима пожал плечами с той особенной лёгкостью, какая бывает у людей, жертвующих чужим. — Квартира пустая стоит, Слава с семьёй мыкается по съёмным. Всем хорошо.
— Всем, — повторила она.
Не всем. Ей — нет.
Она думала, это пройдёт. Что он скажет это и сам услышит, как звучит. Но Дима не услышал. Он позвонил матери — и мать приехала на следующий день с выражением лица человека, несущего благую весть.
— Наташенька, ну ты же понимаешь, — говорила свекровь, обнимая кружку с чаем, — это же семья. Мы все тогда для вас постарались, разменяли квартиру, помогли, когда вы ждали Мишеньку. Теперь Славочке нужна помощь.
— Вы разменяли квартиру, чтобы купить нам жильё, — сказала Наташа. — При чём здесь бабушкина квартира?
— Ну как при чём, — свекровь чуть обиженно поджала губы. — Это же всё одно — семья.
Семья. Слово, которым можно накрыть что угодно, как скатертью — пятно.
Слава приехал через два дня. Сидел на кухне, смотрел в стол, говорил тихо и с достоинством человека, который умеет красиво просить.
— Я понимаю, что облажался, — сказал он. — Но у меня дети. Это же дети, Наташ.
— Я знаю, что у тебя дети, — ответила она. — У меня тоже есть сын.
— Ну так вот именно. Ты же понимаешь, каково это.
Она понимала. Именно поэтому и не собиралась отбирать у сына то, что у него могло быть.
Потом говорил Дима — долго, по кругу, каждый раз заходя с нового угла. То апеллировал к совести, то к логике, то обижался, то становился холодным и чужим. Он умел это — превращать её несогласие в её же проблему.
— Я не прошу тебя его содержать, — говорил Дима. — Просто квартира стоит пустая.
— Она не будет стоять пустая.
— Что это значит?
Наташа сама не знала — до той ночи, когда не смогла заснуть и лежала в темноте, слушая, как муж дышит рядом с ней ровно и спокойно. Без тени сомнения.
Она собирала сумки молча. Мишка сидел на кровати и смотрел серьёзными глазами — он умел чувствовать напряжение раньше, чем понимал слова.
— Мы куда? — спросил он.
— К нам, — сказала Наташа. — У нас есть своя квартира. Помнишь, я рассказывала про прабабушку Веру?
Он кивнул, хотя вряд ли помнил. Прабабушка Вера умерла, когда ему было три года. Осталась только квартира и запах её духов, который Наташа иногда ловила ниоткуда — и каждый раз вздрагивала.
Дима стоял в дверях.
— Ты серьёзно? — спросил он.
— Ты же сам сказал — квартира пустая стоит.
Квартира встретила их холодом. Старые окна пропускали февраль насквозь — не резко, а медленно, как усталость. Трубы в ванной бурчали что-то своё, недовольное. С потолка в одном месте шла трещина, которую бабушка Вера много лет собиралась заделать и так и не заделала.
Наташа поставила сумки. Огляделась.
Мишка подошёл к окну и стал дышать на стекло, рисуя пальцем что-то одному ему понятное.
— Холодно, — сказал он без жалобы, просто как факт.
— Холодно, — согласилась она. — Мы согреемся.
Она нашла в шкафу старый плед — тяжёлый, клетчатый, ещё бабушкин — и закутала сына. Потом включила все конфорки на плите, чтобы хоть немного нагреть кухню, и поставила чайник.
За окном синело небо. Трубы ворчали. Где-то в районе ванной капала вода — мерно, как часы.
Наташа села на табуретку, обхватила кружку ладонями и поняла, что не плачет. Она думала, что будет плакать. Но было что-то другое — тихое и устойчивое, как эти стены, которым было много лет и которые никуда не делись.
Это была её квартира.
Прабабушки Веры. Её матери. Её.
Мишкина.
Никому она её не отдаст.